Иван, как известно - дурак. Ну, или царевич, или и то, и другое одновременно, смотря по какой версии. Ну, а наш - чистой воды дурак, без никакого даже намека на царство, ибо угораздило дурака в университет поступить. Да не просто поступить, а на страшную профессию попасть, да такую страшную, что ни в сказке сказать, ни на клавиатуре не напечатать. Но мы всё же не иваны будем, поэтому осмелимся осветить этот щекотливый вопрос, так сказать, для потомства. Поступил наш Иван не на что-то там простенькое, типа физики или там, инфотехнологий, там бы ему, дураку, самое и место бы, а на журналистику. Да, на журналистику. А поскольку был Иван неграмотен, ой, плохо ему там пришлось, ой, плохонько!
Но, как всем дуракам, везло Ивану. Везло ему, и так везло, что удалось весь первый курс сдать, хоть и неграмотен он был. Наполучал, конечно, страшных букв каких-то, понаписали ему в зачетку выражения заморские, но на этом дело и кончилось. Вздохнул Иван – гора с плеч, и бодренько так зажил, славненько. Даже Василису Прекрасную себе приглядел, или уж не знаю, Елену Преумную, может. А может, и с обеими крутил, ведь был Иван, как мы уже знаем, дурак, то есть, везло ему неимоверно.
Однако, как в сказке про стрекозу сказывается, пропел лето красное Иван, и пришла осень золотая. А за осенью золотою и зима белая. И перестал Иван распевать, огляделся вокруг, да увидел, что Василиса лягушкою обратилась, а Елена и того хуже – студенткой-отличницей стала. И пришла по его душеньку сессия.
Сел Иванушка за стол и головушку повесил. Но явилась ему тут фея чистая, чудо нерусское и спросила на языке непонятном: - Но, куйдас тейль ляхеб?
- А! – сообразил Иван, что неспроста это, - Так себе «ляхеб», не очень-то и хорошо, если честно. А вы кто?
- Я, - говорит, - из королевства фей. Королевство сие Теканаат называется, и все тамошние жители не на простом языке говорят. И то, что ты меня понимаешь, хоть и ответить не можешь, меня, - говорит, - склоняет к тому, чтобы тебе помочь. 
Иван слушает и молчит. Молчит и слушает. Тут главное, чтобы умным казаться, причем таким умным, чтобы не умнее зверя страшного, что преподом зовётся. Этому искусству его Елена обучила, еще когда на первом курсе был. Для охоты на преподов – первейшее дело.
И фея эта тоже чем-то на зверя страшного препода похожа. Нет у ней клыков таких, не шуршит она бумагами страшно, нет при ней литературы списков, а вот поди ж ты – похожа. Это Иван сразу приметил, вот и решил вести себя осторожно. Кто знает – вдруг кинется. Сидит Иван смирно и только глазами умными посверкивает.
А фея продолжает. Видать, пришелся ей Иван по нраву.
 - Так вот, - языком заморским говорит, – дошли до нас в Теканаат слухи страшные, что не хватает у тебя пунктов за эту сессию. А пунктов не хватает – значит, не сможешь ты выше дозволенного подняться. Так сказать, выше головы перепрыгнуть. И грозит тебе, Иван, за это, не меньше чем эксматрикулееримине. Эксматрикуляция, ежели по-вашему.
Сидит Иван, да только глазами по фее шарит. Глаза из умных в неумные какие-то превратились, - не слыхал Иван в жизни слова такого страшного, если честно. И что означает, не знал, но ежели по звучанию судить, так в самом деле лучше и не знать. 
Как бы избежать напасти такой?
 - Так что же мне делать? – спросил Иван робко у феи нерусской.
 - А вот что, - фея говорит, - Иди-ка ты, Иван, мааильмакирьяндус сдай. Вот тогда будет тебе, Иван, и пир горой, и счастье вечное. И Елена, И Василиса, и даже Марья-Искусница. 
Сказала так, помахала палочкой напоследок и исчезла. 
Остался Иван сидеть, как прежде, только пуще головушку буйную повесил. Что за наука бесовская такая  – мааильмакирьяндус? Не знал Иван такой, да и знать не хотел, ясней ясного, нечистое дело, чур меня, чур меня, чур!
Но под лежачий камень вода не течет, и Ивану не всю жизнь сиднем сидеть, хоть и дурак он. Дело нечего, и пошел дурак выяснять, что такое «кирьяндус» этот, и с чем его, уж простите, едят… 
Долго ли, коротко ли, а шел-шел Иван и видел с обеих сторон двери белые. Стены зеленые, а двери – белые. Ой, непроста это, неспроста. Лучше бы наоборот было, хоть надежда в другую сказку попасть оставалась. А так и надежды нету – не слыхал Иван ни о ком, что через дверь в зеленой стене белую в другую сказку попал бы. Все наоборот, у иностранного сказочника, что вроде Гербертом Уиллсом зовется. 
Шел так Иван, шел, да и решил одну из дверей открыть – наугад, а вдруг повезет! Иначе на что он – дурак?
И схватил Иван дверь белую за ручку, и крутанул ее, и рванул дверь на себя, и зажмурился. Ибо открылось глазам Ивановым диво-дивное, чудо-чудное – сидит за столом страшный зверь препод и _улыбается_.
Молод был наш Иван и не знал, что умеют страшные звери преподы улыбаться. Сталкивался с ними мало, да что там, только два раза считай, потому как насчитывалось в жизни его юной пока всего только две сессии. И попадались Ивану всё преподы хмурые, потому-то к улыбающимся не привык он еще. И не знал, что именно этот вид и есть самый страшный и самый опасный из всех видов, подвидов и разновидностей преподов. Ослабил бдительность наш Иван. Ну да дураку простительно.
 - Ну-с, вы на экзамен пришли? – благожелательно осведомился страшный зверь препод голосом человечьим. – Проходите, чего в дверях стоять, садитесь.
Вежливый попался.
И сделал Иван шаг вовнутрь, и захлопнулась в тот же миг дверь у него за спиной. Обернулся, раз – к двери, да не тут-то было! Как ни пытался Иван открыть ее, не повиновалась ему дверь, чарами злыми заколдованная. 
 - Ну что вы, что вы, - добрым голосом сказал страшный зверь препод, - Не стесняйтесь, смелее! Вот и билетики, вытягивайте же!
Понял тут Иван, что кончено его дело. Всё, пропал. И как понял это, так накатила на него удаль молодецкая. Нечего уже терять было Ивану, и подошел он к страшному зверю преподу, да и взял из лап у него бумажечку. Посмотрел на бумажечку, и сердце захолонуло: заклинание русскими буквами написано, «Жан-Жак Руссо» читается. Не иначе, как околдуют его сейчас заклинанием этим, ой, плакала его головушка!
 - Итак-с, - откинулся страшный зверь препод на спинку стула, - что вы можете нам рассказать про Жан-Жака Руссо?
Нам? Иван аж обернулся, нет ли еще одного чуда ужасного, но нет, не было никого в пустой комнате, только Иван да мучитель его. Хотя под столом, за которым сидел страшный зверь препод, мог и еще кто прятаться. Может, о нем и думал страшный зверь препод, когда «нам» сказал, намекая, что не один он в этой комнате. Это чтобы Иван не пытался силой зверя одолеть, не иначе.
Но куда там было Ивану силой одолевать! Вся сила у него в бумажку ушла, всё высосала бумажонка проклятая, семя дьявольское! И упал Иван на стул, совсем уже слабый, хоть голыми руками бери. 
 - Молчите? – спросил страшный зверь препод по-доброму. – Ну, тогда расскажите мне про жанр, с которым ассоциируется Руссо, если он, разумеется, вообще с каким-то жанром ассоциируется.
Тут Ивану совсем поплохело. Едва от страшного зверя руками отмахиваясь, начал тут чушь какую-то Иван плести, надеясь отвлечь ею зверя страшного и улучить момент, когда со стола одну бумажку волшебную схватить. Бумажка, что Иван приметил, звалась на языке фейном «протокооль» или еще как-то по-заморски, и ежели бумажку ту фее отдать, вознаградит она Ивана. Говорил Иван, говорил, да видел с горечью, что не сводит страшный зверь препод с него глаз своих грозных, и тут не то чтобы страшному зверю преподу голову заморочить, да «протокооль» похитить, а как бы самому живым уйти, об этом думать надо! И от мыслей таких запутанных, что неслись в его голове вихрем бешеным, совсем плохо стало Ивану, забыл он, что говорить хотел, и отразилась в глазах его мука смертная. 
 - Хм, - промолвил страшный зверь препод, поняв, что Иван у него в когтях. – Сентиментализм, значит? А чем же, простите, сентиментализм от, скажем, классицизма отличается? – и посмотрел взглядом долгим и хитрым.
 - Классицизм… - только и нашел силы пролепетать Иван слово бесовское, ненашенское.
 - Да-да, классицизм. Какова его философия? Ну, что же вы молчите, не помните разве? 
Молчал Иван. Молчал и глаза умные делал – только сейчас вспомнил об этом искусстве, что Елена Преумная обучила. Глядишь – и повезет. В прошлые разы срабатывало-таки. 
И вроде как повелся страшный зверь препод на удочку эту, продолжал, заглядываясь в глаза Ивановы, умные:
 - Философию Декарта помните? Как же, как же, «логос», «рацио»!! «Мыслю, следовательно, существую»! И классицизм! Подчинение разумному началу! Ну-с?
Иван кивнул. Сверлил страшного зверя препода глазами умными. Изображал на лице своем Декарта мыслящего, следовательно, существующего. И почувствовал вдруг, как увеличиваются его силы, словно оторвал от страшного зверя препода от земли, как Геркулес Антея, и текли от страшного зверя препода силы зверевы к Ивану, и наполняли тело Иваново мощью великой.
 - Да! – воскликнул он тут. – Согласен с вами, абсолютно! Полностью! Ничего не могу возразить! Просто слов нет! Поразительно, и философия, и Декарт, и классицизм! Подчинение разумному началу, просто великолепно! Именно так и никак иначе!
Вздрогнул страшный зверь препод от речи прочувствованной и ослабел вдруг, и съежился на сиденье. Понял Иван, что минута важнейшая, и ну ковать железо, пока горячо.
 - По  сути,  классицизм  является  специфическим  опытом  моделирования культуры в
соответствии  с  принципами  и  нормами  рационализма, – сказал он авторитетно слова, что в голову ему невесть откуда сами запрыгнули. – И как вы только что и соблаговолили сказать, концептуальной  основой классицистского воплощения рационализма в сфере культуры стали  идеи  Рене  Декарта. И... - хотел Иван и дальше продолжить выкрикивать то, что ему ангел невидимый шептал, но дрогнул тут страшный зверь препод, взмолился о пощаде и накорябал знаки иероглифические на волшебной бумажке «протокооль».
 - Что же, довольно, - у Ивана сердце подпрыгнуло. - «Це» для вас многовато, но на «Дэ» вы, безусловно, знаете, - и подал страшный зверь препод бумажку Ивану, как от грехов откупление. – Отнесите в деканат.
Вылетел Иван, как муха, из кабинета, даже дверь заколдованная не могла помешать, распахнулась перед ним, как ворота в рай. Хорошо стало Ивану, только жалел чуток, что под конец расслабился, глаза умные перестал делать, и ушел страшный зверь препод живым, только «протокоолем» с «Дэ» буквой и осталось поживиться. А ведь буква могла бы и помогущественней быть! 
И было счастье Ивану. И фея прилетела из Теканаата, и Елена пришла, и Василиса, и даже первокурсница Марья пришла, и был пир на весь мир по случаю сданной сессии. Вот так и остался Иван в университете, жить-поживать да добра наживать.
Тут и сказке конец, а кто до конца дочитал – молодец!