ЗАПИСЬ ПЯТАЯ
24 листопадника,
17 часов 40 минут
Сегодня наведался
ко мне мой сосед и друг Парацельс. Вообще-то
его полное имя звучит так: Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Парацельсус. А я его
называю просто Парацельсом. Или Филиппом. Или Ауреолом.
Или Теофрастом. Или Бомбастом. Или вот так, запросто
– Тео. Но так я его называю с его
собственного разрешения, – ведь было бы
и вправду утомительно всегда величать его полным именем.
(Поясню, что Парцельс носит такое длинное имя потому, что оно состоит не только из его собственного
имени Филипп, но и из имени его отца – Ауреол,
дедушки – Теофраст, и прадедушки – Бомбаст.)
Парацельс – пытливый
учёный, пытливый исследователь, пытливый собеседник, большой спорщик и мой
большой друг. Он любит наведываться ко мне, а я люблю наведываться к нему. Мы ходим друг к другу в гости или когда договоримся, или когда
просто захочется побеседовать, – в любое свободное время. Иногда мы встречаемся
по дороге: Парацельс направляется ко мне, а я направляюсь к нему. Тогда мы
обмениваемся приветствиями. Обменявшись приветствиями, мы решаем, куда идти: то
ли ко мне, то ли к нему, то ли просто пойти погулять. Если же
мы встречаемся дома – у него или у меня – то тоже первым делом здороваемся, а
потом садимся пить кофе или чай: ромашковый, брусничный, земляничный, черничный
или ещё какой, и есть ягоды: бруснику, землянику, чернику, или ещё какие, а
бывает, и просто посидим-помолчим. И молчание нам, как настоящим друзьям
и соседям, нисколечко не мешает и нисколечко нас не смущает.
Правда, если Парацельс
умолкает на полуслове и с полуоткрытым ртом, то это значит, что в его голову,
как бабочка в сачок, попалась какая-то идея. Затем Парацельс молча вскакивает и
убегает. Говорить в такой момент он не может никак, иначе идея может упорхнуть.
Дома он идею обдумывает до тех пор, пока не запишет в какую-нибудь из своих
многочисленных Тетрадей Открытий. После чего Тетрадь Открытий закрывается и
водружается на полку или просто летит в стопку таких же тетрадей, грудой наваленных на рабочем столе. А
открывает Парацельс Тетради Открытий для того, чтобы полюбоваться – словно
засушенными бабочками – своими былыми идеями.
А ещё бывает, что на
Парацельса накатывает скепсис – так он по-учёному называет сомнение – тогда
Парацельс превращается в скептика. Превратившись в скептика, он начинает
подвергать скептицизму всё. Решительно всё. Даже свою привычку дёргать себя за
мочку уха, даже развязавшиеся шнурки на своих ботинках. Тогда он говорит, что
его мочка когда-нибудь оторвётся, а его шнурки никогда, ни-ког-да
не научатся не развязываться! Я ему не возражаю. Потому что скепсису будут
подвергнуты сами мои возражения. А мне это не нравится. Приходится терпеть, что
поделаешь, ведь Парацельс – мой друг.
Живёт
он за Синим Холмом, в часе ходьбы от меня, если идти по Петляющей
Тропинке, и в получасе, если идти прямиком через Тряское Болото. Но Парацельс
через болото не ходит, он говорит, что ходить по Петляющей Тропинке ему
нравится больше, потому что Петляющая Тропинка спрямляет ход его мыслей.
Сегодня вечером, перед
праздником Большого Звездопада, мы чаёвничали. Чай у нас был с рябиной, а к чаю
– мёд и клюквенное варенье. Мы
чаёвничали уже довольно долго, выпили по три чашки чая и съели по блюдечку
мёда, как вдруг Парацельс, отирая клетчатым платком
пот со лба, посмотрел на Ходики, потом перевел взгляд на будильник, потом
попросил подать часы на цепочке и внимательнейшим образом их осмотрел. После
чего глубоко вздохнул и сказал:
– Вот если я сошью
себе куртку, а к куртке пришью карман, то в кармане у меня хватит места и для
моей руки, и для сосновой шишки, и для носового платка, – и место это будет
моим, и ограничено это место будет карманом. – Парацельс отхлебнул ещё чаю и
продолжил: – И никуда этот карман, то есть пространство, им ограниченное, от
меня не денется. Потом он помолчал немного, потёр нос, подёргал себя за мочку
уха и продолжил путь по петляющей тропинке своих мыслей.
–
Вот если я захочу построить дом и выберу для дома место, которое мне
понравится, то поставлю стены, и покрою стены крышей, и ограничу для себя
столько пространства, сколько мне нужно для устройства хорошей жизни, и буду я
в доме жить, – и никуда от меня ни дом, ни пространство для устройства хорошей
жизни не денутся.
Парацельс отхлебнул
ещё чаю, зачерпнул ложечкой мёду и поднёс ко рту. Но мёд к нему в рот так и не
попал, потому что Парацельс заговорил опять:
– А теперь вот ты мне
скажи, почему часы можно положить в коробочку, а время в коробочку положить
нельзя?
– Не знаю… – промямлил
я, застигнутый врасплох неожиданным оборотом мысли. – А зачем?
– Ну, чтобы оно никуда
из коробочки не делось?..
Я помолчал и,
поддавшись какому-то неясному порыву, воскликнул:
– А давай попробуем!
– Что попробуем… давай? – смутился Парацельс.
– Ну, опыт попробуем
поставить. Вот ты говоришь, что время в коробочку положить нельзя.
– Не говорю, а сказал.
Сказал, что нельзя.
Я заметил, что на
Парацельса начал накатывать скепсис. Но я не сдавался:
– Хорошо. Вот ты
сказал, что нельзя положить время в коробочку. А почему нельзя? Почему ты
сделал такой скоропалительный вывод? Ты разве хоть раз пробовал этопроделать?
– Не-е-т,
– протянул Парацельс.
– А почему бы
тогда не попробовать? – распалился я
окончательно, вскочил из-за стола, выдвинул нижний ящик тумбочки, в котором у
меня свалена всякая всячина, и вынул оттуда картонку, ножницы и клей. – Вот,
сейчас мы будем ставить опыт, – торжественно объявил я.
Через пять минут
картонная коробочка была скроена, вырезана и склеена. Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Парацельсус доел мёд, отхлебнул последний глоток чая,
отклеил от губ прилипшую чаинку и заявил:
– Ну и что?..
– Тео, – попросил я, –
дай мне, пожалуйста, СВОЙ хронометр.
– А зачем тебе МОЙ
хронометр?.. – спросил Парацельс.
– ТВОЙ хронометр мне
нужен потому, – ответил я, – что, раз мы берём МОЮ коробочку, то для чистоты
опыта, я думаю, лучше взять ТВОЙ, а не МОЙ хронометр.
Парацельс вздохнул,
отсоединил от цепочки свой хронометр, которым очень дорожил, и протянул его
мне.
– Тео, не вздыхай, через неделю, я думаю, мы опыт
закончим, – пытался я утешить друга. –
Только это ещё не всё. Нам нужно определить точку отсчёта и вообще
записать условия опыта. Для чистоты. Ты согласен?
– Согласен, – махнул
рукой Парацельс.
Судя по всему,
Парацельса захлестнул скепсис. Но мой запал не исчез. Я взял со стола чистый
лист бумаги и вывел:
“24 листопадника, в 18 часов 25
минут, начат опыт по укладыванию времени в коробочку. Условия опыта...
– тут я взял коробочку, тщательно её продул и продолжил:
...чистые. Перед опытом выпито по три чашки чая с рябиной.
Съедено клюквенное варенье и мёд. Время
из коробочки решено вынуть…”
На этом месте я
прервался, погрыз карандаш и спросил:
– Тео, вообще-то опыт можно ускорить. Скажем, не
неделя, а три дня. Как ты на это смотришь?
Постное лицо
Парацельса вдруг оживилось. Прошла какая-то секунда – и Парацельс уже
тараторил:
– Да-да, конечно – да!
Три дня – самый благоприятный срок. Три дня – это на целых четыре дня меньше,
чем неделя! На целых двадцать восемь дней меньше, чем месяц листопадник!
По-моему, трёх дней будет вполне достаточно.
Тут Парацельс вновь
потеребил себя за мочку и добавил:
– Для первого этапа
опыта.
Последние слова моего
друга убедили меня в том, что приступ скептицизма, кажется, миновал. С лёгким
сердцем я дописал:
“Время из коробочки решено вынуть через три дня, 27 листопадника, что собственноручно скрепляют своими
подписями экспериментаторы”.
Мы расписались на
записке, я свернул её в трубочку и положил в коробочку, после чего закрыл её
крышкой. Тут я посмотрел на часы и спохватился:
– Парацельс, пора!
– Пора? Куда пора?
– Как куда? Во двор, а
не то мы опоздаем к началу праздника Большого Звездопада.
И мы пошли во двор, и сели посреди двора на скамейку, и,
задрав головы, приготовились к началу
Звездопада: я загадал свои желания, а Парацельс – свои.
И вот, когда в 23 часа
04 минуты мы сидели, задрав головы вверх, и наблюдали, как по небу в полной
тишине брызнули звёзды и разлетелись по сторонам – точь-в-точь испуганная
стайка мальков на мели – сзади к нам подошёл кто-то большой, даже громадный.
На этом я пока
останавливаюсь и продолжу писать завтра, потому что пора спать.
ЗАПИСЬ ШЕСТАЯ
25 листопадника,
15 часов 20 минут
“…сзади к нам
незаметно подошел кто-то большой, даже громадный.” Конечно,
это я так сейчас пишу, потому что уже знаю, кто этот “большой и даже
громадный”. Но тогда ни я, ни Тео и понятия об этом не имели, ведь всё наше
внимание было поглощено падающими звёздами. И вот, когда уж и не знаю, какая по
счёту стайка звёздных мальков брызнула врассыпную по небу, в моё ухо захрапели,
а по шее разлилась волна горячего дыхания. Я обернулся и увидел… лошадь.
Я узнал в лошади
лошадь лишь потому, что раньше видел лошадей на картинках. Как она сюда попала?
Откуда забрела? Ведь лошади не живут в лесу. В нашем лесу живут лоси, олени,
косули, медведи. Но лошадей – ни одной – никогда прежде не водилось.
Шерсть лошади
серебрилась, вдоль её морды – от носа до лба –
протянулось белое пятно. У неё были большие и грустноватые глаза. По её бокам
были рассыпаны белые яблоки. Я подошел к ней поближе – я едва доставал лошади
до колена! – и протянул руку. Лошадь осторожно ткнулась
губами в мою ладонь. Губы у неё были прохладные и влажные. Я обернулся.
– Парацельс!.. –
шепотом позвал я. – Парацельс!
– А?..
– Посмотри!
Но не успел он и
головы повернуть, как раздался гром, свист, треск, шипение… удар! – и на двор,
к самым ногам Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон Парацельсуса что-то
упало, вырыв в земле воронку. Придя в себя, я обернулся. Лошадь стояла как ни в чём не бывало. “Вот это да! – восхитился я.
– При таком грохоте струхнул бы даже медведь, а лошади хоть бы что!”
Парацельс же даром
времени не терял. Он опустился на колени и с поразительной быстротой стал
разрывать воронку руками. Он даже посапывал от усердия. Я подошёл к нему, чтобы
помочь, но Парацельс уже поднимал из ямы что-то увесистое. Лицо его сияло,
глаза горели. Он улыбался, держа в вытянутых руках… камень!
– Он горячий, он ещё
горячий! – торжествовал Теофраст. – Сбылось! Это свершилось! Это свершилось!..
– восторгался он.
Камень покрывала
чёрная корочка, поблёскивающая в ночном свете.
Я подошел, потрогал
камень и сказал:
– А к нам лошадь
пришла.
Парацельс меня не
слышал. Я повторил:
– К нам лошадь пришла!
– Лошадь? Какая
лошадь? – Тео повертел головой, продолжая удерживать камень в вытянутых руках.
– Где лошадь?.. Посмотри, это же камень, настоящий камень!..
Я был озадачен. Куда
девалась лошадь? Я обернулся. Да вот же она, вот: стоит, смотрит всё так же
спокойно, по-лошадиному, и никуда она не девалась…
– Я пойду… – забубнил
Парацельс. – Надо сделать химический анализ. Находку надо классифицировать!..
“Погоди, а лошадь?” – хотел было
остановить его я, но не успел даже рта раскрыть, как Парацельс уже бежал прочь
со двора, продолжая удерживать в вытянутых перед собой руках камень. Мне
оставалось лишь посмотреть ему вслед.
Когда Парацельс
скрылся за деревьями, я подошел к Лошади и протянул ей леденец, который
завалялся у меня в кармане. Лошадь осторожно взяла его губами и захрумкала. Я смотрел на неё и думал: “Почему Парацельс не
увидел лошади?.. По рассеянности?.. А может, лошадь эта необыкновенная?.. Не
может быть, вот же она – четыре ноги, голова, грива и хвост, – хрумкает леденцом…”.
Съев леденец, лошадь
заржала, ударила передней ногой по земле, словно приглашая меня куда-то.
“Прокатиться? Но как же я на тебе прокачусь? Во-о-н ты какая большая! А я во-о-т
какой маленький”. Но, повторяя приглашение, лошадь заржала ещё раз, затем
поднялась на дыбы и поскакала вокруг двора.
Я отошёл к крыльцу.
Сделав пару кругов, Лошадь, мотая головой, опять подошла ко мне. “Будь что будет!” – решил я, вынес из
кладовки стремянку, поставил на крыльцо, забрался наверх, дотянулся до края
крыши, подтянулся – и… – праздник Большого Звездопада продолжался!
К списку прозы
К главной странице