ЗАПИСЬ СЕДЬМАЯ
26 листопадника,
16 часов 30 минут
Как только я
забрался на крышу, лошадь перестала носиться кругами по двору и подошла ко мне.
– Как тебя зовут? –
спросил я лошадь.
Она молча смотрела на
меня, словно ждала чего-то.
“Странно, ты молчишь…
Ты что, не умеешь разговаривать?” – подумал я.
– Хочешь, я дам тебе
имя? – сказал я вслух.
Лошадь пряднула ушами.
“Хорошо, твое прядание ушами я расцениваю как согласие. Как же мне тебя
назвать? Как?.. – задумался я. – Назову-ка я тебя… Назову-ка
тебя…”
Лошадь опять заржала и
встала на дыбы.
“Пе…
Белл… – имя у меня вертелось на языке, но мне никак не удавалось его поймать. –
Пелласт… Белласт… Блес… – не
то, не то, всё не то…” – перебирал я. И вдруг я выговорил:
– Пегас? Ты – Пегас? – Конь утвердительно качнул
головой. (Конь! Это был настоящий
конь, а не просто лошадь!)
– Я угадал твое имя? –
в ответ Пегас храпнул, как мне показалось, утвердительно. – Ура! – воскликнул
я, оттолкнулся от края крыши и прыгнул Пегасу на спину. Ура! – я сидел на
Пегасе, сером в яблоках, держась за его белоснежную гриву.
На этом я сделаю
небольшое отступление и поясню, так как, смею надеяться, мой будущий Читатель
не забыл о том, что перед самым началом праздника Большого Звездопада мы с
Парацельсом загадывали желания, и с моей стороны было бы невежливо не написать о моём. Но должен вас огорчить: в момент загадывания желания
словa в моей голове вдруг
рассыпались на кусочки, и ни в какое желание не сложились. А между тем желание
было. Было! Я чувствовал его в себе. Но оно почему-то пряталось и упрямилось
выходить. А когда над нашими головами рассыпался звёздный дождь, то я забыл о
чём-либо думать: я просто радовался.
Итак, я сидел на
Пегасе, вцепившись ему в гриву. Мы поскакали.
Правда, поскакали мы
не сразу, вначале сделали несколько кругов по двору, – ведь
мне никогда ещё не доводилось скакать на коне! Первый круг Пегас прошёл
шагом, затем перешёл на бег. Вскоре я привык, поймал ритм, и уже не боялся
упасть, а радовался какому-то новому чувству, объявшему меня. Я запрокинул
голову и любовался, как надо мною кружится небо, звёзды и ветви Клёна
Наблюдений. Мне захотелось кричать. И я закричал первое, что пришло в голову: “Э-эй! Э-ге-ге-эй! Па-а-ра-а-це-эльс! Па-а-ра-а-це-эльс!
Э-эй! Э-ге-ге-эй! Па-ра-це-эльс!..”
Накричавшись, я замолчал, а потом попросил Пегаса:
– Пегас,
поскакали на Синий Холм!
Вскоре мы были на
Синем Холме. (Поясню, что Синий Холм оттого зовется
Синим, что на нём есть синяя глина, из которой можно лепить всякую всячину, –
даже посуду.) Пегас остановился на самой вершине холма, у Скрипучей Сосны,
которая оттого зовется Скрипучей, что поскрипывает даже в безветренный день. А
в ветреный день эта сосна скрипит без
остановки: кр-р-р – кж-ж-ж,
кр-р-р – кж-ж-ж! (И почему она скрипит?.. Ворчит? Хочет напугать? Когда я
впервые услышал её “кр-р-р – кж-ж-ж”,
то вздрогнул и впрямь испугался. Но, догадавшись, откуда доносится скрип, я
подошел к сосне и приложил ухо к её стволу. В нём будто ржавые петли скрипели.
“Ну что ж, – подумал я, – скрипишь себе и скрипи. Ворчишь себе и ворчи. Больше
ты меня не испугаешь.” С тех пор, бывая на Синем
Холме, я ждал привычного скрипа. Он мне даже стал чем-то
дорог.) Но я отвлёкся.
Пегас остановился у
Скрипучей Сосны, и благодаря его росту я оказался у нижнего сука, до которого
теперь мог без труда дотянуться. Глупо было не воспользоваться представившейся
возможностью: я встал на спину Пегаса и ухватился руками за сук.
– Погоди, Пегас. Я
сейчас... Слазаю только наверх и вернусь, – попросил я его.
Пегас глянул на меня и
отошел в сторонку.
Я давно хотел залезть
на Скрипучую Сосну. Да и как было не хотеть залезть на самую высокую из
окрестных сосен, росшую на вершине самого высокого из окрестных холмов! Но
всякий раз мне было недосуг: то я спешил к Парацельсу, то собирал грибы, а то
просто лень было сколотить лестницу, без которой до нижнего сука я бы никак не
добрался.
Теперь
же я карабкался вверх по Скрипучей Сосне: толстые сучья сменялись средними, средние тонкими… Я уже не
видел под собою земли, передо мной... подо мной чернели лишь кроны деревьев.
Наконец я встал на последний сук и высунул голову из кроны наружу.
Праздник Большого
Звездопада продолжался. Звёздочки падали и падали, а я стоял и смотрел, как
заворожённый (и ни “кр-р-р”, ни “кж-ж-ж”
меня не отвлекали).
Пришло время
спускаться. Когда я спустился, то ни под Скрипучей Сосной, ни поодаль Пегаса не
оказалось. Я покричал, но впустую. Поначалу я, было,
расстроился, но вскоре утешился, подумав, что, видно, так оно и должно быть:
Пегас пришёл ко мне по своей воле, по своей воле от меня и ушёл. Ничего тут не
поделаешь… Но что было делать мне? Лестницы у меня не
было, прыгать вниз было высоко… Тут я заметил над
собой, в развилке ветки, гнездо. Я добрался до гнезда – оно пустовало – и залез
в него. Внутри гнездо было заботливо выложено пухом. Я сел, поджав под себя
ноги. Было хорошо и тихо. Я закрыл глаза. Потом открыл. Посидел. И тут что-то
меня стало беспокоить. Изнутри. Я прислушался к тому, изнутри, и сказал:
Я ПРОТЯНУЛ РУКУ
Посидел ещё немного и
продолжил:
НА РУКУ СЕЛА ПТИЦА
Говорил ли я вслух,
или про себя – не знаю, но через некоторое время закончил:
Я ОТКРЫЛ ГЛАЗА
ПТИЦЫ НЕ БЫЛО
“Хм”, – хмыкнул я сам
себе и оглянулся. Птицы и впрямь никакой не было. Но всё же я повторил эти
слова ещё раз, и ещё раз, чтобы запомнить получше, а
утром обдумать на свежую голову. Затем улёгся в гнезде поудобнее,
– то есть попросту свернулся в нём калачиком и подложил под голову руку.
Праздник кончился. Пора было спать.
ЗАПИСЬ ВОСЬМАЯ
о событиях,
происшедших на следующий день
после праздника
Большого Звездопада
тром
меня разбудил Парацельс. Он шагал через Синий Холм по Петляющей Тропинке и
что-то насвистывал. Я открыл глаза и увидел моего друга. “Ура! Теперь я смогу
спуститься с дерева”, – обрадовался я и тихонько позвал его, когда он
поравнялся со мной:
– Э-эй!
Парацельс остановился,
прислушался, посмотрел туда-сюда, но меня не заметил.
Да и как он мог меня заметить, ведь я сидел на дереве, в гнезде! Я позвал ещё
раз. Парацельс опять закрутил головой туда-сюда, и
опять попусту. Тогда я громко крикнул: “Па-ра-цельс!” – совсем так, как кричал сегодня ночью,
сидя верхом на Пегасе; к тому же я стал
раскачивать ветку. Наконец Парацельс меня увидел, сложил руки рупором и прокричал:
– Ты что-о там де-е-лаешь?
– До-о-брое
у-у-тро! – ответил я. – Я-а зову-у тебя-а.
Парацельс почесал в
затылке, после чего снова сложил руки рупором и закричал:
– Чтобы позвать меня,
ты забрался на де-е-рево?
– Не-е-т, – прокричал
я. – Я здесь спа-а-л!
Парацельс опять
почесал в затылке, потоптался, обдумывая мои слова, затем снова закричал что было мочи:
– Ты вы-ы-спался?
– Да-а!
– Тогда слеза-а-й!
– Не могу-у!
– Почему-у?
– Высоко-о!
– А как ты туда зале-е-з?
– Меня подсади-и-ли!
– Кто подсади-и-л?..
– Пега-а-с!
– Какой ещё Пега-а-с?..
И так мы поочередно
складывали руки рупором и кричали до тех пор, пока оба не охрипли. Тогда я
подозвал Парацельса рукой. Он подошел ближе. Я почти уже потерял голос, потому
спросил шёпотом:
– Ты случайно не
захватил с собой верёвку?
– Нет, – прошептал
Парацельс, – случайно не захватил.
Я расстроился. Но
тут Парацельс поскрёб затылок и добавил:
– Но если тебе нужна
верёвка, то она у меня есть.
– Как? – удивился
я.
– Так, – прошептал
Парацельс. – Я взял с собой верёвку не случайно, а специально. Вот! – и он
указал на верёвку, которой был подвязан. Я присмотрелся, – и точно, на этот раз
Парацельс был затянут в поясе не кушаком, как обычно,
а верёвкой. – Я обвязался верёвкой, потому что хочу измерить длину окружности
воронки, которую вырыл небесный камень.
– Вот и отлично! –
обрадовался я. – Бросай верёвку мне!
– Тебе?.. – Парацельс помялся. – Ты хочешь измерить
воронку первым?
– Нет! Я хочу отсюда слезть!
Парацельс распоясался
и бросил верёвку мне. Я попытался её поймать, но верёвка, чиркнув меня концом
по пальцам, упала, причудливо
изогнувшись в воздухе. Наконец, после третьей или четвёртой попытки Парацельсу
удалось её добросить, а мне удалось её поймать. Я привязал верёвку к суку и спустился.
Встав на землю, я
сказал:
– Из гнезда обычно или
вылетают, или выпадают. А мне удалось спуститься из гнезда по верёвке.
Парацельс молчал и с
задумчивым видом смотрел на верёвку. Потом подошел к ней и потянул за конец. Потом потянул ещё раз, посильнее. Потом повис.
– Не отцепляется, –
сказал он, продолжая висеть, – прочно привязана.
– Конечно, прочно, –
подтвердил я.
– А если прочно, то как мы теперь её снимем? – спросил Парацельс. – Ведь если
я заберусь наверх и отвяжу верёвку, то останусь сидеть на дереве, и тогда
наступит моя очередь сидеть в гнезде. М-мда, –
Парацельс подергал себя за мочку уха. – А сидеть в гнезде я не хочу. Я хочу
измерить окружность воронки! Знаешь что, может, ты залезешь на дерево, отвяжешь
верёвку, а я схожу измерю воронку, а потом вернусь за
тобой, а?
– Нет, – покачал я
головой, – давай сделаем так: пусть эта верёвка висит себе, а мы пойдём ко мне, я дам тебе
другую верёвку и ты измеришь воронку; а потом я сделаю лестницу, отвяжу
твою верёвку и отдам тебе, а ты отдашь мне мою. Хорошо?
Парацельс, взявшись
обеими руками за свой широченный балахон, покрутил его туда-сюда,
вздохнул и буркнул:
– Пошли.
И мы пошли.
По дороге я думал про
птицу, которой не было, то есть про ту, которая была, но когда я открыл глаза –
её уже не было. Кто она была? Может быть, грач, и это у грача в гнезде я так
сладко проспал ночь, что не помнил ни одного сна? Но грачи строят гнёзда
повыше, – я не раз наблюдал, с каким криком они этим занимаются по весне. Или
сорока?.. Но говорят, сороки любят всё блестящее и тащат себе в гнездо и
стёклышки, и колечки, – а в моём гнезде ни стёклышек, ни колечек не было. Или
кукушка?.. Но кукушки не строят гнёзд, они такие лентяйки… Но
зато они так красиво кукуют: ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку… Так кто же она была,
эта загадочная птица?..
Я
ПРОТЯНУЛ РУКУ.
НА
РУКУ СЕЛА ПТИЦА.
Я
ОТКРЫЛ ГЛАЗА.
ПТИЦЫ
НЕ БЫЛО...
– Хм, кто же она? И
почему я так сказал?..
Примечание издателя:
В этом месте «Книжки
Дня и Ночи» не хватало пары страниц, поэтому следующая запись приводится не
сначала.
К списку прозы
К главной странице