ЗАПИСЬ ДЕВЯТАЯ

Улетела, птичка, улетела… – сказал Парацельс, заглядывая в коробочку, в которой лежал его хронометр и наша записка.

– Выпорхнула из коробочки – и улетела. Не так-то всё просто. Со временем такую штуку не проделаешь. А вот камень, – он бросил взгляд на лежащий на столе камень, покрытый чёрной корочкой, – никуда не денется.

– Итак, хронометр показывает, – Парацельс ещё раз склонился над коробочкой – 9 часов 02 минуты ровно. Хронометр, – Парацельс приложил к нему ухо, – тикает. Делаем вывод: время в коробочке нам удержать не удалось.

– Тео, но ведь ты забыл о нашей записке.

– Что записка? Записка, она и есть записка, – буркнул Тео.

– Давай всё же её развернём.

– Давай. Только что ты в ней думаешь найти?..

Но я уже разворачивал свёрнутую в трубочку записку. Развернув, я прочёл вслух:

«24 листопадника, в 18 часов 25 минут начат опыт по укладыванию времени в коробочку. Условия опыта – чистые. Перед опытом выпито по чашке чая с рябиной. Съедено клюквенное варенье и мёд. Время из коробочки решено вынуть…»

– Погоди, погоди, при чём здесь клюквенное варенье и мёд?.. – перебил меня Парацельс.

– Как при чём? Ведь если бы я об этом не записал, то через месяц-другой мы бы могли забыть, с каким вареньем пили чай в 18 часов 25 минут 24-го листопадника. Мы бы сидели с тобой и спорили: с каким вареньем мы пили чай – с клюквенным? С черничным? А может, с морошковым? Ты бы говорил, – с морошковым, а я бы говорил – с клюквенным. Ты бы говорил – с ежевичным, а я бы говорил – с черничным… Так ведь?

– Вот-вот… уж про мёд ты бы и не вспомнил… Только я бы говорил – с клюквенным. Я бы не забыл. Ты бы, может, забыл, а я бы – не забыл. Вот так.

– Может быть, и так, – пожал я плечами.

– Конечно, по-твоему – «может быть», а по-моему, – точно.

Но, не обращая внимания на ворчание Тео, я продолжил рассуждения.

– Итак, если бы мы забыли, – бросив взгляд на Тео, я поправился, – если бы я забыл, с каким вареньем мы пили чай, то это значит, что эта подробность выпала бы из моих воспоминаний, она бы безвозвратно затерялась в прошлом. И кто бы мне подсказал, с каким вареньем я пил чай с моим другом Парацельсом 24-го листопадника, в 18 часов 25 минут?..

– Я бы подсказал, – буркнул Парацельс.

– А если бы я засомневался в твоей подсказке?

Теофраст почесал в затылке.

– М-м-да, уж ты бы точно засомневался… И какой же вывод ты сделаешь из всего этого? – он прочертил в воздухе круг и, словно удерживая его на ладони, замер, затем нахмурился; затем поднял брови вверх; затем потёр подбородок. Наконец потянул себя за мочку:

– М-м-да. М-м-да. Что-то в этом есть. Ты хочешь сказать, что слово может остановить Время? Законсервировать его, как сахар ягоды или соль грибы… М-м-да, что-то в этом есть.

Парацельс заходил из угла в угол, потом вдруг резко повернулся и уставил на меня указательный палец.

– Только ведь мы много чего ещё с тобой делали в тот вечер!..

– Да. Но кое-что у меня записано в Книжке.

– М-м-да. Определённо, в этом что-то есть. А ведь, по-моему, мы сделали замечательное открытие. Это грандиозно! – глаза Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон Парацельсуса сияли. – Время можно законсервировать при помощи ручки, чернил, бумаги, хронометра и коробочки. Это потрясающе! Это восхитительно! Это… – Парацельс вдруг осекся и сник –..открытие – наше?

– Наше, а чьё же ещё?

– Но ведь ты первый сказал, что если Время не остановилось на часах, то оно остановилось в записке.

– Я. Ну и что?

– Если первым сказал ты, то, значит, и открытие – твоё.

– Ах вот ты о чём!.. Но разве ты забыл, что сама идея уложить Время в коробочку принадлежит тебе? Я даже об этом у себя в Книжке Дня и Ночи записал. Могу показать.

Тео просиял.

– Ты позволишь мне наше открытие сформулировать?

– Позволю, только это как?

– А это так, что я изложу его в виде формулы, то есть точного и краткого определения! – сказал Парацельс с воодушевлением. Он уселся за стол, вытащил из кипы толстых тетрадей, одну, замечательно толстую тетрадь, на обложке которой крупными буквами было выведено: ТЕТРАДЬ ОТКРЫТИЙ, и принялся писать.

Прошло минут пять – Парацельс продолжал писать. Прошло ещё несколько минут – он всё продолжал корпеть над тетрадью. Я, теряя терпение, заглянул в Тетрадь Открытий через плечо Парацельса и прочёл:

“Открытие № 1022: как консервировать Время? (формула).

Если Время, то есть, часы (лучше хронометр, но можно и будильник) уложить в подходящую коробочку (лучше картонную, но можно и деревянную), после чего коробочку закрыть, то Время в коробочке законсервируется, если вместе с часами в коробочку положить ещё и записку, в которой надо указать точное время её укладывания, а также события, которые тогда происходили, – скажем, чаепитие: что подавалось к чаю, например, липовый мёд, клюквенное варенье (правда, чай с морошковым вареньем, я не очень люблю, – косточки в зубах застревают и их оттуда трудно выковырять, а варенье из брусники горчит, – поэтому тоже не советую…”

Продолжая заглядывать через плечо Парацельса, на предыдущей странице я прочёл:

“Открытие № 1021: открытие банки маринованных рыжиков». «Открытие № 1020: если бы понедельник назывался вторником, а вторник понедельником, то понедельник бы стоял после вторника, а вторник – перед понедельником”.

Парацельс писал ещё минут десять. Наконец он закрыл тетрадь и, забарабанив пальцами по столу, спросил:

– Помнится, ты рассказывал о какой-то лошади…

– Да, конечно. Как ты помнишь, на Звездопад ко мне на двор забрела лошадь. Так вот, лошадь эта оказалась не просто лошадью, а конём, – к тому же Пегасом, серым в яблоках!…

– Пегас, значит… Серый в яблоках… Вообще-то мне груши больше нравятся… Гм… Почему Пегас? Он сам назвался?

– Нет, я угадал.

– Так он что, говорить не умеет?! Гм-гм! В нашем лесу все звери говорят. Наверное, он не из нашего леса. – Парацельс почесал нос и полез за толстой книгой, стоявшей в шкафу среди множества других толстых книг. Ею оказался словарь Гауза Брока и Фрона Ге на букву П. Парацельс положил словарь на стол и стал листать. Парацельс листал долго. Наконец его палец остановился на какой-то строчке, потом заходил туда-сюда.

– Тео, – сказал я, – если Пегас не говорил, то, может быть, он не хотел говорить. И потом, он понимал всё, что говорил ему я.

– Допустим… – продолжая водить пальцем по строчкам, пробубнил Парацельс, – и отпустим. – Палец его уперся в какую-то строку. – А крылья у него были?

– Крылья?.. Зачем коню крылья?

– Коню-то они, может, и незачем, а вот Пегасу нужны, потому что Пегас без крыльев – это ненастоящий Пегас.

– Почему ненастоящий?

– Потому что по Гаузу Броку и Фрону Ге Пегас – конь крылатый. А раз у настоящего Пегаса есть крылья, а у твоего нет, то и выходит, что твой Пегас – ненастоящий. – Наверное потому, что у меня округлились глаза, Парацельс, не ожидая моих возражений, добавил: – Ну как тебе это объяснить подоходчивей?.. Пегас без крыльев – это всё равно что я без ушей.

– Ты без ушей?!

– Я без ушей.

– Тео, даже без ушей ты бы всё равно оставался настоящим Парацельсом!

– Да?

– Да. Можешь быть в этом уверен.

– Ну, хорошо. Но ведь твой Пегас не летал.

– Не летал. А может быть, и летал. Понимаешь, Тео, я не заметил, как он ушел. Может, он и не ушёл вовсе, а улетел.

– Без крыльев?

– Без крыльев.

– Без крыльев не летают. И потом, у тебя нет доказательств.

Я развёл руками:

– Нет.

– Ну вот… К тому же Гауз Брок пишет, что настоящий Пегас не в яблоках и даже не в грушах, а белой масти, а Фрон Ге добавляет, что и катает Пегас не кого-нибудь, а стихотворцев, то есть тех, кто пишет стихотворения, то есть тихие творения…

– А может…

– Что может?– Может, есть у меня одно доказательство...

– Какое?

«Тихое творение», – хотел было я сказать и рассказать Парацельсу о Птице-Которая-Села-Мне-На-Руку, но почему-то в последний момент передумал. Вместо этого я махнул рукой и почти прошептал:

– Да так, ерунда это...

– Ну вот, сам видишь, и вообще, почему ты Пегаса видел, а я – нет? И почему он тебе не сказал, что уходит? Настоящая лошадь, водись они в нашем лесу, обязательно бы предупредила, что уходит. А твоя не предупредила.

Я вздохнул.

– Вообще-то Пегас не мой. И вообще я тогда на Скрипучей Сосне сидел. На самой её верхушке. А Пегас, может, спешил куда по очень срочному делу, – я вздохнул ещё раз и закончил, – может, он ко мне ещё вернётся.

– Ну, когда вернётся, тогда ты меня позови. Я его тогда классифицирую. Хм… Всё же странно. Очень странно. Лошадь – и не говорящая. Пегас – и в яблоках, к тому же не крылатый. Ты его видел, а я его нет. Почему?.. Хм, боюсь, в моей классификации лошадей ему не найдётся места. Но ты меня всё-таки позови, когда он придёт. Хорошо?

– Хорошо, – согласился я.

– А теперь, – Тео широким жестом указал на упавший с неба камень и торжественно произнёс, – слушай меня внимательно. Я сделал ещё одно, великое открытие! – Тео выдержал паузу, вдохнул поглубже и заявил шёпотом: – Звёздного Дождя нет. С неба не звёзды падают. Никто по небу спичками, как говорила моя бабушка, не чиркает!

Тео опять набрал в грудь побольше воздуха и заговорил в полный голос.

– С неба падают камни. Звездопад – это не звездопад. Звездопад – это камнепад. Звёздный дождь – не звёздный дождь. Звёздный дождь – это каменный дождь. Праздник Большого Звездопада – это праздник Большого Камнепада. А Большой Камнепад – это не праздник, это – БОМ! – Тео втянул голову в плечи, – БАР! – Тео поднял указательный палец вверх – ДИ! РОВ! КА! – Последние слоги Тео выкрикнул так, что голову в плечи уже втянул я. А Тео повторил ещё раз, – БОМБАРДИРОВКА, вот! И желания на Большой Камнепад загадывать не нужно, – загадаешь, ещё свалится оно тебе прямо на голову. Что тогда делать будешь, а?..

Я молчал.

– Ты чего молчишь?..

– Праздника жалко.

– А мне, думаешь, не жалко? Праздник – это вот этот камень, лежащий перед тобой. К тому же камень этот, скажу тебе по секрету… – Тео поманил меня пальцем. Когда я подошел, он зашептал мне на ухо: – Оказался с вкраплениями железа! Я назвал его метеоритом, что переводится как «парящий в воздухе».

– Парящий в воздухе? – удивился я.

– Парящий в воздухе, – важно кивнул в ответ Тео.

– А почему ты его так назвал? Ведь «парящий в воздухе» упал и чуть было тебя не зашиб!

Тео пожал плечами.

– Не знаю… Мне так захотелось. Вот, я его исследовал и определил, что он – хондрит.

– Он хандрит? Метеорит хандрит? – не понял я.

– С чего бы хондриту хандрить? Хм… – Парацельс вытащил из ящика стола стетоскоп и внимательно прослушал камень.

– Тьфу ты! Что я делаю! Это же хондрит, хонд-рит. Небесный камень. Метеорит. Хондриты не хандрят, а хондрят, то есть образуют хондры – вот эти зёрнышки, видишь? На, посмотри. – Тео вынул из кармана лупу и протянул её мне.

Я рассмотрел метеорит. Его тело и впрямь было в пупырышечках, или хондрах, как назывались они по-научному.

– Весь вопрос заключается в том, почему хондрит хондрявый? Пока я не нашел этому подходящего объяснения.

– Может быть, ему было холодно там, в космосе? Вот он и покрылся пупырышками, то есть мурышками, то есть мурашками, хондрами то есть?.. Может, его отогреть надо…

Я поёжился.

– Холодно у тебя что-то, может, печку затопим?..

Примечание издателя:

После слов “…может, печку затопим?..” изрядную порцию страниц мне не удалось разъединить. Поэтому далее многие записи приводятся не только без начала, но и без конца.

К следующей странице
К списку прозы
К главной странице