ЗАПИСЬ ДЕСЯТАЯ

Ты вернулся ко мне, Пегас! – воскликнул я, подбежал к Пегасу и обнял его за бабку*.
(* Так называется часть ноги непосредственно над копытом лошади.)

Пегас наклонился и пощекотал губами мой затылок. Затем он осторожно передвинул ногу со мной вперед и потянулся за молодой травой, неделю назад проросшей на дворе. Я разжал объятия и поспешил домой за угощением.

Когда я вернулся, мой гость щипал первые сочные стебли, пробившиеся у Клёна Наблюдений. Я предложил Пегасу кусочек сахару, но он, мотнув головой, отказался. Тогда я забрался по верёвочной лестнице на Клён, уселся на ветвь и стал просто наблюдать за тем, как у меня на дворе пасётся Пегас, а заодно размышлять: “Почему Пегас не разговаривает со мной? Не умеет? Навряд ли. Не хочет? Тоже навряд ли”, – и, не найдя объяснения, я продолжил сидеть и просто любоваться. Потом спросил:

– Пегас, а почему ты тогда ушёл, не попрощавшись?

– Пегас поводил ушами, но от зелени, пробивающейся меж корней Клёна, не оторвался.

“Наверное, ему было обидно оставаться тогда под Скрипучей Сосной, – рассуждал я. – Он мог подумать, что я его бросил. Вот и обиделся. Вот и ушёл”.

– Пегас, наверное, я виноват перед тобой. Я слишком долго сидел на Скрипучей Сосне, – повинился я. – Но знаешь, я не заметил, как пролетело время. Ты, наверное, думаешь, что это я ушёл не попрощавшись.

Пегас дощипал траву у Клёна. Я спустился на двор.

– Пойдём со мной, пойдём! – подозвал я Пегаса к себе и, отойдя на несколько шагов, поманил опять.

Пегас пошёл за мной. “В прошлый раз ты прокатил меня, а на этот раз я отведу тебя на Сочный Луг. Там тебе хватит травы. Пусть ты не говоришь, пусть у тебя нет крыльев, пусть ты не белой масти, но всё равно ты – Пегас, мой друг”, – так говорил я про себя, уходя по тропинке всё дальше и дальше от дома. Пегас послушно следовал за мной. Через полчаса мы вышли на Сочный Луг.

Сочный Луг грелся на солнце. От него поднимался пар. Луг дышал, словно великанская лошадь. Над цветами мать-и-мачехи уже кружились проснувшиеся после зимней спячки пчёлы. Я присел на корточки, а Пегас, походив туда-сюда, но так и не ущипнув ни стебелька, улёгся посреди луга. Я подошёл к нему. Он приподнял голову, посмотрел на меня внимательно и, мотнув головой, пригласил меня прилечь вместе с ним. Я прилёг. Ноги мои слегка гудели от усталости, солнышко припекало…

..Я проснулся оттого, что у меня кто-то ползал в носу. Я чихнул, открыл глаза и – увидел её. Она была похожа на рыжий одуванчик. Она улыбалась. У неё были зеленые глаза. Ростом она была с меня. Я почувствовал, что краснею. Но, даже заливаясь краской, я не переставал её рассматривать. На ней было платье – просторное, желтое и яркое, как цветы мать-и-мачехи, заполонившие Сочный Луг. В руке она держала стебелёк травы.

Я зажмурился, сосчитал до трёх, открыл глаза – она не исчезла. Голова чуть склонена вбок, глаза прищурены, волосы растрёпаны, совсем как у Ютьки.

– Значит, Пегас забрёл к вам? Всё ясно, – зазвенел её голосок. – И как же мне тебя называть после этого?..

От смущения я решил, что последний вопрос относится ко мне, и пробормотал в ответ:

– Извините.

– Извините?! – её смех рассыпался, словно бисер, но вовсе не так: “хи-хи-хи-хи-хи” – нет, смех её был озорной, какой-то даже рыжий. – Извините! – повторила она – что за странное имя!

Я улыбнулся смущённо.

– Да нет, это не моё имя. Меня зовут Филимон. Филимон Чича, – представился я.

– Филимон Чича? – глаза её округлились, носик сморщился, она попыталась сдержаться, но всё равно прыснула и отвернулась. Щеки её зарделись.

Я смутился окончательно.

– Извините, – повернулась она ко мне, вытирая уголки глаз пальцем, – имена бывают такие странные…

В это самое мгновение я почему-то перестал смущаться и спросил твёрдо:

– Позвольте узнать, а как зовут вас?

– Ласка, – представилась незнакомка.

– Ласка... – повторил я за ней и снова смутился. – Спасибо.

– За что спасибо? – она чуть наклонила голову вбок и посмотрела на меня пытливо и с какой-то насмешинкой.

Я растерялся:

– Ну, за то, что вы разрешили… то есть я хотел сказать, позволили… то есть…

– Ах, бросьте! Пустяки… – её носик сморщился, – А вы смешной.

– Она шагнула в сторону и, вытянув шею, заглянула мне за спину.

– Пегаска-а! – позвала она. – Пегаска-Убегаска, почему опять ты ушёл гулять без спроса?

– И-и-и! Вовсе нет, – раздался у меня за спиной чей-то фальцет.

Я обернулся и… – Пегас, великанский Пегас, сейчас был ростом с меня! Пегас пожевал губами, и я услышал опять:

– Я ушел с просом. За неи-и-и-мением овса я поел проса, и-и-и! – и ушел.

– Ах вот как!..

Я всё ещё не мог прийти в себя: Пегас стал Пегаской!.. К тому же Пегаской-Убегаской!.. К тому же заговорил! И ещё кaк заговорил! – лошадиным фальцетом!..

– Ну, хватит оправдываться, – продинькала Ласка. – Нам пора идти.

“Нам-пора-идти-нам-пора-идти-нам-пора-идти” – закружилось у меня в голове, и вдруг я, неожиданно для самого себя, затараторил:

– Ласка-я-приглашаю-вас-к-себе-в-гости-я-живу-недалеко-отсюда-всего-в-двух-часах-ходьбы-рядом-за-Синим-Холмом-живёт-Парацельс-то-есть-Филипп-Ауреол-он-же-Теофраст-Бомбаст-мы-с-ним-друзья-на-моём-дворе-растет-Клён-Наблюдений-хотите-я-вас-познакомлю-со-звёздочками-я-присматриваю-за-ними-недавно-мне-пришлось-отрезать-им-волосы-правда-это-было-совсем-не-нарочно-я-Вам-потом-объясню-а-ещё-я-варю-клюквенное-варенье-и-у-меня-есть-деревянные-Ходики…

Я не знаю, сколько времени я бы так тараторил ещё, если бы Ласка не кивнула.

– И-и-и! Мне тоже идт-и-и? – раздалось за моей спиной. Пегас встал, встряхнулся, и продолжил:

– Если и-и-идти, то, должен, признаться, я всю траву у Чичи на дворе – и-и-и! и-и-и! – выщипал. А кушать мне, признаться, уже снова хочется. И даже очень.

– Ах, каким же ты бываешь бессовестным, Пегаска! – воскликнула Ласка.

– Ничего, – вмешался я. – Трава вырастет снова, а мне было приятно встретиться с Пегасом вновь… Правда, одного не пойму, как это Пегас стал таким маленьким?.. Ведь он был ростом с дом!

– С дом?!.. – Ласка повернулась к Пегасу и погрозила ему пальцем. А мне объяснила:

– Не стоит обращать внимания на его фокусы. Просто Пегас любит всякие штуки выкидывать.

– И-и-и! – вмешался Пегас. – Никаких штук я без разрешения не выкидываю. Последняя штука, которую я выкинул, вернее даже вы, Ласка, выкинули, была моя изношенная подкова.

Мне показалось, что я начинаю что-то понимать. Я повернулся к Ласке:

– Ласка, не ругайте Пегаса. Пусть он попасётся здесь, на Сочном Лугу. Я нарочно привёл его сюда: у меня на дворе травы для Пегаса было маловато. Но нас разморило, и мы уснули.

– Ну что ж… – в глазах Ласки забегала смешинка. – Я согласна.

..................................................................................................

..................................................................................................

– Какая же ты растрёпанная, Ютя. Но ничего, сейчас я тебя причешу, и чёлку тебе подровняю, а то вот тут не совсем ровно.

Ласка зажала между пальцев лучики Ютьки и критически посмотрела на их кончики.

Они и вправду были не совсем ровные, а я этого раньше и не замечал. Ласка чикнула ножницами; а вскоре Ютька, с подровненной чёлкой и аккуратно расчёсанная, угощалась колотыми леденцами.

– У вас тут как-то странно, – рассказывала Ласка. У нас тымки, – так мы называем метеориты, – на голову не падают. Они летают, как жуки майские, и если стукнет тымок по лбу – шишку не набьет.

– Да?! Вот здорово! А Парацельс потому и назвал метеорит метеоритом, что это значит – “парящий в воздухе”. Хотя он должен был бы его назвать “С-неба-падающий” или “Караул-спасайся!”, – ведь хочет же он переименовать Большой Звездопад в Большой Камнепад!

Мы посмеялись, а потом я вспомнил, что не спросил о главном:

– Ласка, мы уже целый день как знакомы, а я до сих пор не знаю, откуда вы.

– Я с Эзипы. Как-то к нам, на Эзипу, залетел Пегаска. Вот мы и познакомились. Вот он и привёз меня сюда.

Я никогда раньше не слышал об Эзипе, потому полюбопытствовал:

– Эзипа – это где?

– Это там, – Ласка махнула рукой куда-то вверх.

– Там?..

– Там. Это недалеко, совсем рядом.

Мне стало как-то неудобно: совсем рядом – а я ничего не знаю… Но Ласка покрутила головой по сторонам и смущённо добавила:

– Или там… – она махнула рукой в сторону Глубокого Оврага, – а может быть, там… – она снова ткнула пальцем в небо. – Нет, я совсем запуталась. Я вообще очень плохо о-ри-ен-ти-ру-юсь. Пегаска лучше запоминает дорогу.

Ласка упёрлась подбородком в коленки и замолчала. Мы помолчали пару минут вместе, потом Ласка начала рассказывать:

– Сейчас у нас тоже весна: клёпики плекочут… Горикона купает: куп-куп-куп… – пает, прасная. Звинь! – зукает жрист…

Я ничего не понял, но переспрашивать не стал.

Ласка замолчала опять и смотрела, как Ютька доклёвывает леденцы. Когда она улетела, а мы помахали ей вслед, Ласка сказала:

– Ну что ж, Чича, и мне пора домой. Пега-а-с!.. – позвала она – Пега-а-с! Пора-а уезжа-а-ть!

“Как же так! Уже?! Как быстро прошло время!” – заволновался я.

Подошёл Пегас. Ласка легко запрыгнула ему на спину, хотя теперь он был раза в два больше чем мы, и попрощалась:

– До свиданья, Чича! Чича Филимон!

– И-и-и! – заржал Пегас, ударил копытом и… взвился в воздух.

Ласка помахала мне рукой и крикнула:

– Теперь ты знаешь, как меня найти!

Я был ошеломлён: Ласка исчезла так же неожиданно, как и появилась. “Как же я найду её? Хотя… она сказала, что я теперь знаю, как её найти. “Клёпики плекочут… Горикона купает: куп-куп-куп…”, – мне показалось, что я вот-вот всё пойму. Но мысль ускользала, я никак не мог её ухватить, она была скользче, чем мокрое мыло, ещё скользче, чем склизкий налим…

ЗАПИСЬ ОДИННАДЦАТАЯ

14 зеленика, 12 часов 33 минуты

Ласка и Пегас – на Эзипе. А я – здесь, сижу дома и смотрю в окно. На дворе льёт дождь. И на дворе у Парацельса льёт дождь. И на Сочном Лугу льёт дождь. “Интересно, а на Эзипе сейчас льёт дождь?” – думаю я. Я этого не знаю. Да и не могу знать. Грустно.

Я вынимаю из стола две стеклянных баночки, в одной из которых у меня хранится сажа, а в другой – порошок из толчёных чернильных орешков (ну, это те, которые можно найти на обратной стороне дубовых листьев). Отсыпаю из каждой баночки по щепотке в пробочку, перемешиваю щепочкой. Беру пипетку и закапываю в пробочку несколько капель воды. Снова перемешиваю. У меня получается раствор туши.

Потом я вынимаю из ящика стола кисточку. (Ее я сделал из волосков беличьего хвоста, которые собрал в заброшенном гнезде белки. Волоски я аккуратно сложил вместе и перевязал их ниточкой. Ручку вырезал из засохшей веточки дуба. На её конце высверлил узкое отверстие. Вставил в отверстие перевязанные волоски, закрепил их щепочками, переломил щепочки у края отверстия – и кисточка была готова.)

Я уже писал о том, что рисую портреты кленовых листьев, и уже нарисовал их не одну сотню. Вообще-то никакой я не художник. У меня с детства с рисованием дела обстояли неважно. А листья – это так, увлечение. Но вот сегодня, сам не знаю почему, у меня появилось желание нарисовать что-нибудь другое. Может быть, из-за того, что уже третий день лил дождь? Не знаю. Дождь и раньше лил по три дня. И по четыре. И даже по пять дней! Только вот рисовать раньше что-нибудь ещё, кроме кленовых листьев, мне не хотелось.

Итак, сегодня в нашем лесу льёт дождь, – а я не знаю, льёт ли дождь на Эзипе. Я не знаю, увижусь ли я ещё хоть раз с Лаской. Я не знаю, почему она, прощаясь, сказала, что теперь я знаю, как её найти. Я не знаю, почему у меня в голове крутятся её слова: «Клёпики плекочут… Горикона купает – куп! куп! куп! – пает, прасная... Звинь! – зукает жрист…»

Я беру в руки кисточку и начинаю рисовать: провожу одну линию, вторую… Что я рисую? Дерево?.. Но у нас не растут такие деревья. А где они растут? На Эзипе? Но я же не был на Эзипе. Я смотрю на бумагу. «Клёпики плекочут… Горикона купает…» – крутится в голове. А может быть, я рисую горикону? Какая она, горикона?.. Я не знаю. Мне вдруг хочется нарисовать горикону. Может быть, она – не растение, а птица? или цветок?.. – может быть. Но уж во всяком случае, не кузнечик., – решаю я для себя и продолжаю рисунок.

Нарисовав горикону такой, какой она мне представилась, я задумываюсь о клёпиках. Кто они такие, эти клёпики? И почему они плекочут? Плекочут – клекочут? плещут? Плеск… Клёкот… – Будет «плёкот»?.. Если клёпики – это волны такие маленькие, то, может быть, и плекочут они, на берег накатываясь?.. А если это птички такие, эзиповские? Прилетели, расселись на горикону, и плекочут? – поют так, по-своему, по-эзиповски. Почему бы и нет?..

Ну, а жрист – это кто такой? Жук? Лягушка? Жаба? Сидит в камышах и зукает…

Пока я рисовал горикону и жриста под ней, моя грусть улетучилась без остатка. Я посмотрел на рисунок и остался доволен. Оказывается, я мог кроме кленовых листьев рисовать и ещё кое-что.

Я продолжал рисовать ещё целых три дня. И вовсе не потому, что ещё целых три дня шел дождь. Мне просто хотелось рисовать. Я просто не мог остановиться. И я нарисовал Ласку такой, какой она мне запомнилась. И Пегаса нарисовал. И себя с Точильщиком. И Парацельса с метеоритом. И много ещё чего я нарисовал, а нарисовав, рисунки свои в Книжку Дня и Ночи вклеил.

После того, как последний рисунок был вклеен, я вышел во двор. Небо прояснилось. Наверное, завтра будет солнечно.

К следующей странице
К списку прозы
К главной странице