ЗАПИСЬ
ДВЕНАДЦАТАЯ
Парацельс вытащил
из лежащей на столе кипы ещё одну Толстую тетрадь с жирной надписью через всю
обложку:
Универсальный Классификатор
– Очень, очень жаль,
что у тебя не было возможности привести так называемую лошадь ко мне. Вообще, в
следующий раз, если она вновь придёт, ты её первым делом веди ко мне – я её
исследую и классифицирую – а уж потом можешь вести её на Сочный Луг или ещё
куда. Жаль! Привел бы ты её ко мне на
классификацию, может, я в ней что-нибудь открыл!.. – (Я похолодел.) Парацельс
продолжал: – А то вот сижу без новых открытий уже целых два дня. Скучно. Мне
пришлось даже Тетрадь Открытий просто так пооткрывать,
от скуки. Вот, полюбуйся!
Парацельс порылся в
кипе разномастных тетрадей, сложенных в кособокую кипу посреди письменного
стола, вытащил из неё Тетрадь Открытий и протянул мне.
Я раскрыл тетрадь и
прочел:
Открытие № 1023
Тетради Открытий.
Открытие № 1024
Тетради Открытий.
Открытие № 1025
Тетради Открытий…
– и
так далее ещё раз двадцать. Я закрыл тетрадь и вернул её Парацельсу.
Парацельс принял
тетрадь молча; бросив на меня укоризненный взгляд, послюнявил палец, раскрыл на нужной странице,
и, пошире расставив локти, сделал очередную запись:
Открытие
№ 1048 Тетради Открытий
– после
чего закрыл тетрадь и сунул её обратно в кипу.
Почесав в затылке, Тео
вернулся к началу нашего разговора.
– М-да,
ну что ж… По крайней мере, во второй раз ты с ним
встретился днем, а не ночью, и, надеюсь, смог рассмотреть объект
повнимательнее. Ведь любые, даже кажущиеся тебе незначительными подробности
могут оказаться очень значительными для моей классификации.
– Какого объекта? –
переспросил я.
– Филимон,
с этого момента я буду называть Пегаса объектом. Это необходимо для того, чтобы
имя собственное – Пегас – не повлияло отрицательно своей субъективностью –
Парацельс поднял указательный палец вверх – на правильность классификации!
Я взглянул на
указательный палец Парацельса с въевшимся в него несмываемым чернильным пятном,
и вздохнул. Мне уже доводилось помогать Парацельсу
классифицировать, и, хотя это занятие мне не нравилось, и даже очень не
нравилось, – чего только не сделаешь ради друга!.. “Субъективность так субъективность…” –
смирился я.
– Напомню ещё об одном
немаловажном условии, – продолжал Парацельс, – вопросы буду задавать я, как
классификатор, а отвечать на них будешь ты, как мой помощник. Итак, приступим.
Вопрос первый: объект бегал?
– Куда бегал?
– Не куда бегал, а
бегал ли он вообще?
– Вообще бегал. Ведь
Пегас не просто лошадь, он – конь!
Парацельс скривился,
как от зубной боли:
– Филимон,
пожалуйста, не подходи к объекту предвзято и не называй его никак. Считается,
что, приступая к классификации, я не знаю, умел объект бегать или не умел. Даже
если я это всю жизнь знал, то сейчас всё равно не знаю. Таковы правила. Я не
знаю ничего: ни сколько у объекта было ног, ни сколько у него было лап – а
может, он вообще был на колёсиках?.. Я не знаю, росла ли у объекта на коже
шерсть или перья?.. а может быть, он был покрыт чешуёй или панцирем?.. Я не знаю,
был ли он квадратным или пятиугольным? зигзагообразным или овальным? Он
кусался? чирикал? шипел?.. – я ничего не знаю, ни-че-го!
Таковы правила. Договорились?
– Договорились… –
понурился я.
– Итак, судя по твоему
первому ответу, объект относится к категории Бегающих объектов.
– Вообще-то да… Но он ещё умел и прыгать, и подпрыгивать, и идти шагом, и
скакать, и стоять… Вот только ползать он, я думаю, не умеет.
– М-да… М-да… – Парацельс
заёрзал. – Ты прямо стараешься сунуть
палку в колёса моей классификации… Но ничего, выход
есть! Отнесём его к бегающе-шагающе-прыгающе-стоящим
объектам!
– Тео, а может быть,
всё это можно назвать одним словом – подвижный? Или
самодвижущийся? Или… вот, нашел: живой! Раз живой, то и двигается
как ему заблагорассудится…
– Нет! – Парацельс
зажал уши руками. – И слушать не хочу! Не отвлекай меня, ты не знаешь моей
методики!.. Раз! два! три! четыре! пять! – громко сосчитал
мой друг, закрыв глаза, и продолжил: – Вопрос второй: объект был дикий?
– Как дикий?
– Я хочу сказать,
относился ли он к диким животным?
– Нет.
– Относился ли он к
домашним животным?
– М-м…
не совсем.
– Так-так-так… Если ни дикий, ни домашний – то… – Парацельс подергал себя
за мочку уха – то… бездомный! Объект был
бездомным животным. Четвертого не дано. Так и запишем.
Я опять попытался было возразить, но Парацельс уже задавал…
– Вопрос третий: ты
заметил, какого цвета шерсть у него была над бабкой?
– Над бабкой?
– Да, над бабкой. Ведь
согласно твоему рассказу, ты обнимал объект за бабку, правильно?
Я хотел
было поинтересоваться, к чему могли пригодиться такие подробности, но тут опять
перед моими глазами всплыло чернильное пятно на пальце Парацельса, и я
раздумал.
– Правильно, обнимал
за бабку, – подтвердил я. – А шерсть
была серая. Серебристая.
– А бабку
какой ноги ты обнимал?
– Левой.
– Передней левой или
задней левой?
– Передней.
– Передней левой по
отношению к объекту или к тебе?..
После третьего вопроса
последовали: вопрос четвёртый: как долго объект спал на Сочном Лугу в обеденное
время? Вопрос пятый: сколько у него было ушей? Вопрос шестой: шепелявил ли
объект, когда разговаривал? Вопрос седьмой: докучали ли ему мухи?.. не отгонял
ли он их хвостом?.. И так до сто первого, последнего вопроса:
– Вопрос сто первый:
сколько яблок было на боках объекта, и какого размера они были?
Я, желая поскорее
покончить с классификацией, признаюсь, слегка приврал:
– У него на боках было
сто тридцать два яблока, размером со шляпку подберезовика, который мы нашли у
тебя на дворе в прошлом году, – отчеканил я без запинки. (Замечу, что последнее
моё замечание в точности соответствовало действительности.)
Сейчас я не могу
вспомнить и полностью привести запись на Пегаса в Универсальном Классификаторе,
поскольку она заняла добрых полстраницы. Но я хорошо запомнил её начало:
“Объект № 3046:
бездомный, бегающе-шагающе-прыгающе-стоящий, после
полудня спящий на Сочном Лугу, серебристо-серо-надбабочно-шёрстный,
двуухий, нешепелявый, мух-хвостом-отгоняющий…
– и её конец –
…ста-тридцати-двух-яблоковый Непегас, поскольку бескрылый и летать потому не умеет”.
Закрыв
Классификатор, Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Парацельс улыбнулся и сказал:
– Ну вот, одно дело
сделано. Теперь можно приступать к другому, – к
предварительной классификации Ласки, то есть объекта, прискакавшего на Непегасе, как мы только что определили.
На этих словах я покачнулся и чуть было не свалился с табуреточки.
– Тео, Ласку не надо
классифицировать!..
– Это ещё почему? Она
ведь не из нашего леса. Она, как ты говорил, с Эзипы.
А Эзипа – это что? Страна? Планета? Ласка –
чужестранка или чужепланетянка? Мы этого не знаем. А
раз не знаем, тем более её надо классифицировать!..
– Нет Тео, нет! Ласка
– это Ласка. Мы с ней подружились. Если я… если мы ещё раз с ней встретимся, ты
у неё сам про классификацию спроси…
– Ну ладно, так и быть, если ты так уж на этом
настаиваешь... – согласился Парацельс. – Ну тогда я
приступлю к моделированию Пегаса.
– Это как? Я удивленно посмотрел на Парацельса.
– Очень просто! – Парацельс вскочил со стула. – Пошли в сарай!
В сарае у Парацельса царил невообразимый беспорядок: множество
инструментов, вперемешку с деревяшками, железяками,
камешками, картонками лежали на полках, валялись на полу, были подвешены к
стенам и даже к потолку, причем всё было покрыто тончайшей пылью, от которой я
непременно чихал. Вот и сейчас, стоило Парацельсу открыть дверь сарая, а мне
сунуть туда нос, как – «Ачхи! ачхи!
ачхи!» – я начал чихать без остановки.
Из сарая доносился голос
Парацельса:
– У меня есть всё, чтобы построить механическую модель Пегаса... А
модель мне нужна для того, чтобы с её помощью проверить некоторые мои
предположения. В частности, если верить словарю Гауза
Брока и Фрона Ге, обычно на
Пегасе катаются стихотворцы. Он их возит на большую гору, из которой бьёт ключ.
Попив из него, стихотворцы вдохновляются и начинают сочинять стихотворения
и даже целые поэмы, после чего к ним приходит слава: их стихи и даже целые
поэмы начинают читать и даже заучивать наизусть. Вот и я надеюсь на то, что,
построив модель Пегаса и прокатившись на ней, мне удастся написать пусть не
стихотворение, а хотя бы стихотвореньице и, пусть не луч, а хотя бы лучик славы
озарит…
– Ачхи! ачхи! ачхи! – дольше находиться в сарае-мастерской Парацельса я
не мог, – я выбежал на свежий воздух – ачхи! ачхи! ачхи! – и поэтому не
расслышал, что должен озарить лучик славы. Ачхи! –
чихнул я в последний раз. Наконец-то мой нос прочистился от пыли, а в голове
прояснилось.
– Пока! – крикнул я Парацельсу, – я ухожу! – но из сарая доносился
лишь визг циркулярной пилы.
ЗАПИСЬ ТРИНАДЦАТАЯ
Утро выдалось пасмурным. Но, забегая вперёд, скажу, что дождь за
целый день так и не пошёл.
Двор Парацельса наполнял грохот и лязг: Парацельс, восседая на
механическом Пегасе, со скоростью черепахи передвигался по двору. Пегас, ощетинясь проволочной гривой, вращал глазами-блюдцами, их
которых разворачивалась нарисованная на них бесконечная спираль. Из его спины,
поближе к шее, торчал большой заводной ключ, который Парацельс время от времени
подкручивал. С каждой перестановкой железной ноги,
сопровождаемой рокотом шестерёнок, Пегас взмахивал длинными, похожими на
стрекозиные, крыльями, подбрасывая при этом своего седока, который, чтобы не
слететь, хватался за ключ, декламируя при этом какую-то несуразицу, перемежая
её возгласами: АБ-РА-КА-ДА-БРА! БАР-РА-КУ-ДА! БРАН-ДЕН-БУРГ!..
Вдруг нога Пегаса наткнулась на кочку. Пегас замер, затем с
натужным скрипом попытался свернуть кочку копытом, но тут у него внутри что-то
щёлкнуло, после чего Пегас покачнулся и в какую-то секунду завалился на бок с
неописуемым грохотом. Парацельс кувырком скатился со спины своей механической
модели, растянувшись от неё шагах в трёх. Сверху на него упал обломок крыла.
Модель лежала неподвижно, задрав вперёд переднюю ногу. Из её нутра
торчала пружина.
Я подбежал к Парацельсу.
– Тео, ты не ушибся?
В ответ Парацельс тихонько вздохнул. Наконец, кряхтя, он встал на
четвереньки, потирая поясницу.
Я попытался было ему помочь, но он
остановил меня:
– Не надо. Я сам.
Но вставать не стал, – на четвереньках подполз к Пегасу, щёлкнул
пальцем по пружине, которая жалобно звякнула в ответ, и сказал:
– Путь к славе нелёгок, – и после непродолжительного молчания
добавил, – А как ты оцениваешь те рифмы, которые я декламировал?
Но не успел я и рта раскрыть, как Парацельс вскочил на бок
поверженной модели и, выставив вперед ногу, а руку закинув назад, вновь начал
декламировать:
Нелёгок к славе путь,
Абракадабра! Барракуда! Бранденбург!
Но я его пройду!
Вздымают рифмы грудь…
На слове «грудь» Парацельс запнулся. Голова его опустилась, а рука
заскребла затылок. Парацельс забормотал: « Вздымают
рифмы грудь… Нелёгок к славе путь… Но я когда-нибудь… Но
я его пройду… Зайду, войду, ду-ду, да-да, зайду, во
льду, найду…»
Через пару минут, в глубокой задумчивости Парацельс сел прямо на пружину, торчавшую из
бока Пегаса, чем вставил её на место. Остановившиеся было
глаза-блюдца завращались опять, и опять завертелась бесконечная спираль,
теперь ввинчиваясь прямо в слепой глаз модели.
Правда, сам Парацельс
при этом ничего не заметил. Он продолжал
тихонько бормотать себе под нос ещё минут пять, правда, всё тише и тише,
пока совсем не замолк. Я тронул его за плечо.
– А? – спохватился
Парацельс.
– Тео, давай я помогу
тебе модель в сарай занести. Ты её починишь.
Парацельс посмотрел
вокруг, словно ничего не понимая, потом очнулся:
– Ах, да. Да, – он
хлопнул Пегаса по железному боку, отозвавшемуся протяжным гудением, и закончил
– сейчас, сейчас, только я его к лебёдке привяжу.
Парацельс зашел в
сарай и вскоре вернулся, волоча за собой верёвку; привязал её конец за обе
задние ноги модели и позвал меня на помощь. Мы
начали крутить ручку лебёдки. Веревка натянулась, и Пегас поехал по
траве. Я снова начал чихать без остановки. Наконец, модель скрылась в сарае, и
Парацельс плотно закрыл его распахнутые
настежь ворота.
К списку прозы
К главной странице