ЗАПИСЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

17 зеленика, 10 часов 00 минут

Я шёл по Петляющей Тропинке мимо Глубокого Оврага, когда услышал чей-то слабый стон. Я замедлил шаг. Остановился. Прислушался. Стон повторился. Он доносился со дна оврага. Я пошёл на стон.

Сойдя вниз, я увидел яблоневую заготовку, ту, в которой должен был обитать Точильщик. Я поднял её с земли, постучал по ней – никто не отозвался. Я положил заготовку на землю и прислушался. Через некоторое время стон повторился, только звучал он даже тише и жалобнее, чем там, наверху. Я продолжил поиски. Когда я проходил мимо молодой липы, прямо под моей ногой раздался вскрик: – Ай! У-у-у ! – заставивший меня отпрыгнуть в сторону. Крик тут же перешел в знакомый кашель: – Кха-кха-кха! Кха-кха-кха!

Так и есть! – передо мной лежал мой старый знакомец. Брюшко его было сильно раздуто. Усики свесились вниз. Он смотрел на меня одним глазом.

– Вы мне отдавили руку, – сказал он слабым голосом.

– Извините. Что с вами?

Точильщик с трудом перевернулся со спины на бок, – и изо рта у него вылилось немного желтоватой жидкости. Откашлявшись, он помотал головой из стороны в сторону, открыл оба глаза.

– Что со мной, что со мной? Неужели не видно? У меня наполовину сломана рука. Вот! – и он протянул мне свою лапу.

Лапа как лапа. Она не казалась сломанной. Всё же я наклонился, чтобы её осмотреть. Но едва я к ней прикоснулся, как Точильщик заголосил своим хриплым фальцетом:

– Ай! больно!

– Ещё раз извините. Но мне кажется, ничего опасного нет. Сломать лапу наполовину, как вы говорите, невозможно. Вероятно, лапу я вам просто отдавил. Это пройдёт. …А что это у вас только что вылилось изо рта? – полюбопытствовал я. – Вас тошнит?.

Точильщик икнул.

– Нет! – он ткнул лапкой в сторону молодой липы, – Это она, это всё она!

Я подошёл к липе и увидел в её стволе небольшое круглое отверстие, из которого вытекал сок, прочерчивая по коре дорожку. “Вот оно что!” – догадался я. Без всякого сомнения, Точильщик вылез по весне из моей заготовки и, решив сменить своё старое жилище на новое, забрался в стоящую рядом молодую липу, в жилах которой бурлил весенний сок. Но липа оказалась не “всего лишь Едой” – она смогла постоять за себя. Только успел Точильщик прогрызть ход, как был смыт хлынувшим наружу соком. Липа смогла себя защитить! Точильщик ещё счастливо отделался. А ведь мог захлебнуться!..

Я спустился к ручейку, протекающему по дну Глубокого Оврага. На его берегу было местечко, где на поверхность проступала синяя глина. Я отковырнул от неё кусочек, вернулся к липе и замазал проделанную Точильщиком в стволе липы дырочку, после чего вернулся к виновнику происшествия.

Точильщик лежал на спине, выставив к весеннему солнцу свое раздутое брюшко. При моем приближении он закатил глаза и застонал, положив на лоб лапку.

– Ну-ну, хватит. Сами виноваты. Не надо было забираться в липу. Ну, вот что, если вам плохо настолько, как вы стараетесь показать, я могу вам помочь: я сделаю вам промывание желудка. Но прежде я хочу поставить вам окончательное моё условие…

Окончательного условия Точильщик слушать не захотел, он закатил глаза так, что засверкали одни лишь белки, и засопел. Наверное, так он пытался симулировать обморок. Но если обморок он и симулировал, то испугался, видно, по-настоящему: услышав о промывании желудка, он мог подумать, что я хочу его утопить. Что оставалось делать?.. Я не стал бросать слов на ветер, а поднял симулянта, зажал его под мышкой и отнес на берег ручья. Положив Точильщика на землю, я побрызгал ему в лицо холодной водой. Вероятно, приняв это за начало процедуры и убедившись, что притворство не помогло, Точильщик перестал закатывать глаза, попытался поймать мою руку и взмолился:

– Пожалуйста, прошу вас… Рука у меня больше не болит… Я уйду. Если вы отнесете меня подальше, я уйду ещё дальше… – Да он и вправду подумал, что я хочу его утопить!

Что ж, Точильщик меня опередил, невольно угадав моё условие, которое в том и заключалось, чтобы унести его подальше и навсегда.

Я не стал делать Точильщику промывание желудка, а предложил ему забраться обратно в заготовку и, когда он это с готовностью проделал, отнёс его за Тряское Болото, за дальний его край, туда, где стоит Старый Сухостой.

Уходя, я слышал за спиной его хриплый голос:

– Будьте покойны, я – хороший мастер. Я умею грызть, буравить, долбить, дырявить, сверлить, резать, строгать, пилить, рубить и просто пережёвывать сухую древесину. Будьте покойны, Старый Сухостой – это по мне. Старый Сухостой – это мне по силам. Будьте покойны…

ЗАПИСЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

Сегодня днём было солнечно, а ночью было лунно. Я сидел на крылечке и ждал прилёта Бетельгейзе, Миры, Альфекки, Спики и Ютьки, то есть Ютиниады. До прилёта моих гостий оставалось полчаса. Я отвел взгляд от циферблата и замер: с неба на двор опускалась… Ласка! Опускалась одна, без Пегаса. Я смотрел как заворожённый. Вот она легонько коснулась земли, встала, приветливо улыбнулась:

– Филимон, привет! Язык проглотил? – опять услышал я знакомое диньканье её голоска.

Я пришел в себя, но вместо того, чтобы поздороваться, спросил:

– Это как?..

– Как язык глотают? Очень просто: ам! – и проглотил, ам! – и ходишь без языка.

– Нет, это вот… – я плавно провёл пальцем сверху вниз. – Это вот как?

– Ну, это просто. Решила вот к тебе слетать, а то тебя не дождёшься… Карту даже с собой захватила, с маршрутом. Вот, смотри! – она вынула из кармана карту, – теперь не заблужусь.

Я рассеянно скользнул взглядом по карте и опять посмотрел на неё: ночью её рыжие волосы казались бурыми, а изумрудно-зелёные глаза – чёрными.

– Ну что, полетели?.. – задорно спросила Ласка.

– Куда?

– Куда хочешь. Хочешь, давай к твоим звёздочкам в гости слетаем.

– Это как? – я поднялся с крыльца, – Я же, вот… – я подпрыгнул и – бум! –приземлился. – Я же не умею летать.

– Вот именно, – не умеешь. А не умеешь, – это не значит “не можешь”! Правильно? – тут Ласка вытянула указательный палец и заходила взад-вперёд, словно Парацельс. – Первая ошибка того, кто считает, что он не умеет летать, заключается в том, что он считает, что не умеет летать. А считать не надо!

..Вторая ошибка того, кто считает, что он не умеет летать, заключается в том, что вместо того, чтобы пытаться взлететь, он пытается подпрыгивать. А подпрыгивать не надо. Надо просто взять и … – Ласка плавно взмыла вверх – полететь! – закончила она, уже повиснув надо мной вниз головой, после чего сделала пару кувырков в воздухе и опустилась на двор так же плавно, как и прилетела.

А теперь – упражнение для начинающих. Объясняю: смотрим вверх, медленно и глубоко вдыхаем. Одновременно поднимаем руки вверх, – вот так – и – отрываемся от земли. Понятно? А теперь – повторяй за мной!..

..Я летел! Я летел и, как когда-то в детстве, прыгая со стола, не махал руками, как воробей крыльями, и не держал раскрытый зонтик, прыгая с чердака, и не крутил руками, как мельница, пытаясь хоть на чуточку продлить не полет, а падение – я просто летел!

Но летелось мне почему-то животом вверх и ногами вперёд. Я удачно перелетел через кустарник – лишь пара ветвей чиркнула меня спине – но теперь передо мной стеной поднимались сосны...

– Ой! Я сейчас врежусь! – закричал я. – Я не могу подняться! У меня не получается!

Ласка подоспела ко мне, схватила меня за руку, и мы взмыли над соснами.

..Мне казалось, что мы падаем, – падаем к звёздам. Падение было недолгим, но захватывающим дух. Вскоре мы зависли между небом и землёй.

– Ты видишь, летать – это просто. Надо просто летaть, – динькнула Ласка и отпустила мою руку. Я остался висеть в воздухе. Я чувствовал его упругость. В моей груди вращался, как мне казалось, какой-то мягкий, искрящийся ёжик. “Подъёмная Сила, – подумалось мне. – Это – Подъёмная Сила” . Руки и ноги мои тоже были наполнены той же лучистой силой. Здорово! Я попробовал взлететь вверх – получилось; опуститься вниз – получилось; полететь вперед стоя – тоже получилось! У меня получалось решительно всё! От радости я стал кувыркаться, плавно подпрыгивая, словно мыльный пузырь.

– Чи-и-ча! – донеслось до меня.

Я прислушался.

– Чи-и-ча! Я-а-а зде-е-сь!

“Вот она, Ласка. Но какая же она маленькая!.. С каких-то пол-ладони величиной!”

Ласка махнула мне рукой.

– Лети-и ко мне-е! Полете-е-ли вы-ы-ше!

Я полетел к Ласке. Но мне никак не удавалось её догнать. Она всё уменьшалась и уменьшалась, пока не превратилась в пятно, пятнышко, точку… Я остановился. Подо мной чернильным морем расстилался лес. Мерцал лишь крохотный огонек в моём окне.

Я полетел домой.

..Я поёжился, открыл глаза, осмотрелся кругом: посреди двора стояла

Сладкая Миска, полная клюквы в сахаре, над двором мерцали звёздочки… Часы показывали полчаса до прилёта моих гостий.

Я поднялся с крыльца, чтобы размяться. Что-то я засиделся. Я подпрыгнул раз, другой, третий и… остановился. Прыжки мне что-то напомнили. Я подпрыгнул ещё раз, и ещё… “Первая ошибка того, кто считает... кто считает…” – вдруг задинькало у меня в голове. “Что считает? Какая ошибка?” – спрашивал я сам себя. “..что он не умеет летать…” И тут я вспомнил всё!.. Ласка! Ко мне прилетала Ласка! Я же летал!… Мы летали вместе! Ко мне вернулось ощущение полёта… Как же так?… Я не мог прийти в себя. Что-то надо сделать… Но что?..

“А теперь – упражнение для начинающих. Объясняю…” – звучал в мне её голос. “Так, так… Попробуем…” Я встал, запрокинул голову, медленно вдохнул, одновременно поднимая руки… “..и отрываемся от земли”. Я поднялся на цыпочки, но, как ни тянулся вверх, от земли не оторвался. Ничего не получилось!.. Я попробовал ещё раз. Нет, не получается! Я подпрыгнул. “Что я делаю?!.. Ведь я же не начинающий, я умею летать!”

Я сел на крыльцо. “Где Ласка? Почему сейчас не получается взлететь? И что случилось со временем?.. Был полёт, а до прилета звёздочек – всё те же полчаса…” Но напрасно ломал я голову, стараясь найти ответ...

ЗАПИСЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

Успокойся, со временем ничего не случилось, – говорил Парацельс, пока я по уровню устанавливал солнечные часы, которые недавно смастерил из досок старого комода, давно лежавших на чердаке без дела. Работа меня увлекла. Пузырёк воздуха в уровне косил немного влево, а нужно было, чтобы он смотрел прямо на меня. Тогда бы это значило, что циферблат установлен ровно. Я слегка надавил на его край, и пузырёк переместился точно в середину. Теперь можно было начать утрамбовывать землю вокруг часов.

– Согласно открытию за номером сто девяносто восемь о времени, уложенном в коробочку, – продолжал Парацельс, ходя взад-вперёд, – время останавливается только для события, описанного в сопроводительной записке. Положим, что, описав свой ночной полёт в Книжке, пометив момент его начала и окончания, ты остановил время по отношению к этому событию. Но, так как даже на чтение о твоём полёте уходит какое-то время, это доказывает то, что и всамделишный полёт обязательно бы занял какое-то время. А раз он, по твоим наблюдениям, не занял никакого времени, то есть начался и закончился ровно за полчаса до запланированной встречи: а! с Бетельгейзе, б! – с Мирой, в! – с Альфеккой, г и д! – со Спикой и Ютиниадой, то это говорит о том, что полёта просто не было! – и всё твоё приключение классифицировано тобою как полёт ошибочно, а на самом деле таковым не является, что, в свою очередь, подтверждается твоей ошибочной классификацией объекта номер три тысячи сорок шесть, по-твоему – Пегаса, а на самом деле бездомного, бегающе-шагающе-прыгающе-стоящего…

«Не было! Как не было?.. – думал я, продолжая утрамбовывать землю. – Я же летал!» Парацельс продолжал ходить взад-вперёд и рассуждать вслух:

– ..ста-тридцати-двух-яблокового Непегаса. Если вещь была, то она и есть. Если вещь существует для тебя, то она существует и для меня. Если я, предположим, иду задумавшись, – на этих словах Парацельс решительно направился прочь от меня, опустив голову вниз, – то могу не заметить, что впереди стоит дерево, и тогда… ой! – Парацельс, ударившись лбом о Клён Наблюдений, аж присел от неожиданности, но быстро пришёл в себя и продолжил, потирая ушибленное место: – Так вот, если ты, предположим, пойдёшь, задумавшись, следом за мной, и тоже не заметишь дерево, то и ты, в свою очередь, обязательно с ним столкнёшься и набьёшь себе шишку на лбу даже бoльшую, чем я.

Да, шишка на лбу Парацельса росла на глазах. Парацельс сел на кочку, оторвал листик подорожника, поплевал на него и приклеил к шишке. Затем, как ни в чём не бывало, вновь принялся за рассуждения:

– Но я никак не могу взять в толк одного, – если ты утверждаешь, что умеешь летать, а сейчас полететь не можешь, то это говорит о чём?.. Всякое умение предполагает способность повторить действия: если ты умеешь стоять на голове, то встанешь на голову, когда захочешь. Если ты умеешь летать, то полетишь, когда захочешь. А вот ты утверждаешь, что умеешь летать, а вот во второй раз у тебя полететь не получилось. Это как толковать прикажешь?.. М-м-да, и почему прыгающе-скачущий объект то умеет говорить, то не умеет? То он большой, то он маленький? И неклассифицированный объект Ласка, – то появится, то растворится в воздухе?.. И ты вслед за нею – то летаешь, то не летаешь?.. Эт-т-о ненормально!..

Вот я на Большой Звездопад, то есть на Большой Камнепад, – загадал желание: узнать, что же там такое по небу чиркает, будто спичками о коробок? – и желание моё исполнилось. Правда, если бы оно упало мне на голову, боюсь, я утратил бы способность к классификации навсегда, но… – Парацельс почесал макушку, – но когда моё желание приняло видимые и осязаемые формы, то и я, и ты видели и осязали камень, то есть метеорит, он же – хондрит. А вот твоё желание приняло видимые и осязаемые формы исключительно для тебя: ведь тогда, во время Камнепада, Непегаса я не видел. А ты видел…

Парацельс вдруг умолк, сделал пару шагов в задумчивости, потом резко повернулся и, направив на меня указательный палец, сказал:

– Вот что, я понял! Ты летал. Только во сне. И очень быстро. Тебе всё приснилось. Знаешь, так бывает, – заснёшь на какое-то мгновение, может, даже глаза не закроешь, ну, и слетаешь куда-нибудь… А потом очнёшься, – вроде как летал, а вроде как и не летал…

Я задумался; отложил в сторону круглое полено, которым утрамбовывал землю, и спросил:

– Тео, а почему ты назвал камень метеоритом, то есть «парящим в воздухе»? Ведь камни не умеют парить, они умеют только падать. Почему? А?.. Ты мне так и не объяснил толком.

Парацельс замялся.

– А хочешь, я попробую объяснить вместо тебя?

– Ну, попробуй, если можешь…

– Ты назвал камень «парящим в воздухе» потому, что почувствовал, что камни и вправду умеют сами летать. Да-да, и не удивляйся! Только летать они умеют не здесь, а на Эзипе. Там их называют тымкaми. И летают они, как жуки майские, и если попадут в лоб, то шишку не набьют, вот почему.

Не дожидаясь возражений, я продолжил:

– Тео, а можешь объяснить, что такое радость?

– Изволь, радость – это… это… Радость – это радость. – Тео почесал в затылке, подергал себя за мочку уха. – Вот! Радость – это когда радуются, а когда радуются, то смеются. А смех – это подрыгивающие, судорожные сокращения грудных мышц, вызывающие резкое выделение небольших порций воздуха, сопровождающиеся характерными отрывистыми звуками, производимыми голосовыми связками; а звуки эти передаются такими сочетаниями, как ха-ха! хи-хи! хо-хо! гы-гы! га-га! го-го!.. Ну, и так далее…

Слушая Парацельса, я понемногу начал производить эти самые подрыгивающие судорожные движения грудными мышцами, сопровождая их резкими выделениями небольших порций воздуха. Вскоре мы оба катались по траве, – смеялись и никак не могли остановиться. Мне под руку попался одуванчик. Я его сорвал и бросил в Парацельса, крикнув: «Держи тымок!» И Парацельс сорвал и бросил в меня одуванчик: «И тебе тымок!» И так мы смеялись и бросались друг в друга одуванчиками, пока у нас не кончились и заряды смеха, и одуванчиков. Из-за облака выглянуло солнце. Я поспешил подняться и подошёл к солнечным часам. На циферблате пролегала чёткая тень.

– Тео, иди сюда, – позвал я Парацельса, сидевшего на кочке и обеими руками державшегося за больной от смеха живот.

Парацельс подошёл, посмотрел на часы и сказал:

– Да, солнечные часы!.. Какое совершенство!.. В их механизме – лишь два колёсика – Солнце да Земля, но какова точность хода!.. А каков завод!… Да, отличная работа!..

Пока Тео восторгался часами, вновь набежало облачко, и единственная стрелка солнечных часов – тень – исчезла. Через несколько секунд облачко улетело – и стрелка появилась вновь. Я, задрав голову, проводил облачко взглядом. Потом посмотрел на часы. Потом на облачко. Потомопять на часы… Ещё не понимая для чего, я сложил ладони крышечкой и попытался тенью накрыть циферблат. Мне это не совсем удалось, – конец стрелки всё равно высовывался наружу. Тогда я сбегал домой и принес Сладкую Миску. Миска была достаточно широка для того, чтобы тень от неё накрыла циферблат полностью. (Парацельс молча наблюдал за моими действиями.) Я поднял Сладкую Миску над солнечными часами, медленно провёл ею над ними раз, второй … третий… и задумался с Миской в руках.

Ко мне подошел Парацельс. Он посмотрел на Сладкую Миску; наклонился, заглянул мне в лицо и спросил:

– Ну и что?

Я произнёс через некоторое время:

– Видишь, стрелки нет.

Парацельс посмотрел на циферблат.

– Нет стрелки. И что?..

Я опустил Сладкую Миску.

– А теперь она есть.

– Есть.

– А часы, если без стрелок – это что?

– Если без стрелок… – Парацельс потёр кончик носа, – Хм, часы без стрелок!.. – он подёргал себя за мочку. – Часы без стрелок – это часы. Только сломанные.

– Сломанные?.. Сломанные часы?.. Это как? Стрелок нет, а часы идут? И колёсики в них исправно крутятся, тик-так, тик-так, а время часы не показывают. Так, что ли? – рассуждал я вслух, продолжая то поднимать, то опускать Сладкую Миску.

– Скажи, а если стрелок у них не было? Вообще не было?.. Тогда это часы?

Парацельс заходил туда-сюда. Туда-сюда. Туда-сюда… И ещё раз туда. И ещё раз сюда. Совсем как маятник. А его брови двигались вверх – вниз, вверх – вниз… Наконец, Парацельс остановился, почесал нос и сказал:

– Тогда это не часы.

– Вот и я говорю, что не часы, а просто колёсики. Крутятся колёсики, и всё. А часов нет.

…Знаешь, Тео, я думаю, что Время – это мы: ты и я, Ласка и Пегас, и даже жук-точильщик!.. Ведь это мы крутящиеся колёсики, – то есть и Землю, и Луну, и Солнце, и звёздочки, и даже Дыру Чёрную, – в часы превратили, – стрелки к ним приставили, Время измерять начали. Если бы не мы, кто бы знал, какое оно, Время? Оно тягучее?.. летучее?.. спешащее?.. стоящее?.. Оно идёт вперед?.. Оно идёт назад?.. Оно течёт?.. оно ползёт?.. Много его или мало?.. Сколько его?.. Кто бы знал?.. Крутились бы себе колёсики и крутились, крутились бы и крутились, но ничего бы не измеряли. Может быть, если бы не мы, времени и вовсе бы не было?..

– М-да…

– Может быть, звёздочки ко мне и потому ещё прилетают, чтобы у меня о времени справиться?.. А может, и я тогда с Лаской летал во времени без стрелок?.. Может, именно потому часы мой полёт не заметили, а?..

Уходя, Парацельс взъерошил пятернёй волосы на затылке и сказал:

– Ну что ж… Скоро увидимся. Но всё-таки, я тебя прошу, если Ласка или Пегас появятся опять, уговори их прийти ко мне в гости. Уж очень мне хочется их классифицировать…

ЗАПИСЬ СЕМНАДЦАТАЯ

… часов пополудни

.. Я сидел дома и смотрел в окошко. Вдруг послышалось тихое “шмяк!” – я оглянулся: из печки вылетело облачко золы. Я смотрел на облачко, а в голове у меня крутились мысли: “Кто поднял это серое облачко? Может быть, летела сова с добычей: летела, зазевалась, лапы разжала и выронила мышонка; мышонок упал в трубу и…” Но что было после “и”, я додумывать не стал, потому что на дворе стоял день, а днём, как известно, совы не летают и не охотятся. А ещё я не стал додумывать, что было после “и” потому, что из печки донеслось чьё-то “Ачхи!” – и наружу вылетело ещё одно серое облачко, только поменьше.

Я подошёл к печке, сунулся прямо в устье и стал шарить в золе. Вскоре я нащупал что-то пушистое. Даже ершистое. Я осторожно сомкнул ладони чашечкой и вытащил наружу… Ютьку. Она вся вывалялась в золе, как пончик в сахарной пудре, – глаз не могла открыть, и постоянно чихала. Её лучики тоже были все серые от золы и качались, как пружинки. Я на них подул – и наружу пробилось голубое сияние. Тогда я взял со стола кисточку, вышел на крыльцо, обдул всю Ютьку, после чего очистил её кисточкой, и, наконец, спросил:

– Ютька, ты как здесь очутилась?

Но Ютька ничего не отвечала, а только часто-часто моргала. (Наверное, в её глазах ещё была зола.) Но вот, отморгавшись, она слетела с моей руки, зависла рядом и тихонько пискнула.

– Ты хочешь улететь? – спросил я.

Но Ютька вместо ответа вытянула свой голубой лучик и дотронулась до моей руки.

– Ты хочешь попрощаться со мной? – спросил я Ютьку и протянул для прощания руку.

Но Ютька обвила вокруг моего запястья свой лучик и завязала его бантиком; после чего пискнула ещё раз и потянула меня за собой.

– Ють, куда ты меня тащишь?.. – спросил я, но Ютька ничего не ответила, а продолжала молча тянуть меня за собой, время от времени попискивая.

..Я бежал и подпрыгивал, а Ютька, словно маленький воздушный шарик, летела впереди. Так мы добрались до домика Парацельса. Ютька зависла над крыльцом. Я постучал.

Парацельс открыл дверь. У него был какой-то таинственный и вместе с тем радостный вид:

– Входи, – сказал он, потом посмотрел вверх и добавил: ..те!

Мы с Ютькой вошли. (Вернее, вошел я, а Ютька влетела.) Переступив через порог комнаты, я оторопел: передо мной, посреди гостиной, за столом сидели Ласка и Пегас. Парацельс встал рядом с ними. Ютька висела под потолком. От изумления я не мог вымолвить ни слова. Но и мои друзья словно воды в рот набрали. Тишину нарушил Парацельс:

– Ну вот, мы и собрались. Секундочку!

Он вышел, сохраняя таинственный вид. Через некоторое время – за которое я успел придти в себя настолько, чтобы всем кивнуть в знак приветствия – Парацельс появился вновь, держа в руках ящичек. На его плечах была накинута мантия, что придавало его действиям особую торжественность. Все замерли в ожидании. Не говоря ни слова, с той же таинственной улыбкой на лице, он поставил ящичек посреди стола, открыл его и вынул хондрит. “Модель!” – пояснил он. У хондрита были приклеены картонные, круглые, как у стрекозы, глаза, а по бокам торчали тонюсенькие, совсем как у мухи, крылышки. Парацельс, удерживая хондрит над столом в одной руке, вытащил из кармана ключик, вставил его в отверстие в хондрите и завел точно так же, как заводят часы. Потом он подбросил его в воздух – и крылышки зажужжали, превратились в туманное облачко – камень полетел.

Он кружил над столом, как огромный шмель. Он чуть не задел Ютьку, которая с писком увернулась, пару раз ткнулся в стену и в заключение, натужно гудя, опустился прямо в руки Парацельса.

Первой захлопала в ладоши Ласка. За ней, заржав, забарабанил копытцами по столу Пегас (на сей раз он был не больше кролика). Ютька пищала. Я, всё ещё не полностью придя в себя от такой неожиданной встречи, присоединился ко всем. Парацельс отвесил в благодарность поклон.

………………..........................................................................

..................................................................................................

..................................................................................................

Парацельс зашептал мне на ухо:

– Спасибо, что ты их уговорил.

– Кого уговорил? – не понял я.

– Как кого? Ласку и Пегаса.

– Уговорил что?

– Как что?! Прийти ко мне в гости!

– Я?..

– Ты, ты… – Парацельс похлопал меня по плечу. – Спасибо, друг!

– Пожалуйста, – ответил я, – только…

– Это чего вы там шепчетесь? – прервал нас голос Ласки. – Шептаться некрасиво, – это раз. Если мы сейчас же не полетим, мы опоздаем, – это два. А если мы опоздаем…

Но я не услышал того, что будет с нами, если мы опоздаем, потому что Ласка договаривала про “три”, уже выходя из дома и садясь на Пегаса, который стоял во дворе, занимая добрую его половину (двор у Парацельса был поменьше моего). Пегас ржал и бил копытом, – приглашая в полёт и нас.

– Да-да, мы идём! – откликнулся Парацельс. – Мы сейчас идём! Ну что? – обратился он ко мне, – полетели?

“Как полетели? Как полетели?” – думал я, пока Парацельс пытался запихнуть свою мантию в коробочку, в которой лежала модель тымка. Мантия не помещалась. Тогда Парацельс развернул её, встряхнул, и, вновь накинув на плечи, застегнул у шеи. Потом тряхнул меня за плечо, кинулся к двери, бросив на ходу – “Пошли!”, вернулся, схватил под мышку коробочку с хондритом и выбежал во двор, буркнув под нос: “Классификация!..”.

Я вышел вслед за ним.

Парацельс уже сидел на широкой спине Пегаса, устроившись за Лаской. Ютька висела над ними. Все были готовы тронуться в путь. Я встал на крыльце и сказал:

– Знаете, я, наверное, пока останусь…

Первой удивленно вскинула брови Ласка. Потом Парацельс. А потом обернулся и заржал Пегас. А Ютька, наверное, не поняла, – потому что я сказал о своём решении довольно тихо. Все вопросительно смотрели на меня. Тогда я сказал погромче:

– Знаете, я полечу на Эзипу, только потом. А вы прилеите за мной попозже, ладно?

Все продолжали молчать.

– Дело в том, что мне надо собраться… Подготовиться… Всё так неожиданно… Я пока не совсем готов.

– Как не готов? Как не совсем?! – воскликнул Парацельс. – Садись и полетели!

Я покачал головой.

– Ведь на Эз-з-ипе можно получить о-ответы на все вопросы! – Парацельс стал от волнения заикаться. – Там ты смо-сможешь мне по-помочь завершить мой труд по к-к-классификации! Там сто… там столько изобретений! Там с-с-с-только открытий! Там сто… там столько всего! ТАМ ЕСТЬ ВСЁ!.. Полетели!..

Потом он постучал пальцем по коробочке и добавил уже поспокойнее:

– На Эзипе хондрит на волю можно выпустить. Пусть он с тымками полетает. Полетели, а?..

Я кивнул.

– Конечно, ты его сразу выпусти, как прилетишь. Пусть полетает на воле.

– Почему я? Почему выпусти? Мы его вместе выпустим!

Парацельс посмотрел на меня и потупился. Когда он поднял голову, в его глазах блестели слёзы.

– Ты же хотел без стрелок летать… Ты разве забыл?.. Полетели?..

Я снова покачал головой.

– Знаешь, перед тем, как лететь, мне надо навестить Точильщика. Ведь это я отнёс его за Тряское Болото, в Старый Сухостой. Он не хотел. А я его отнёс. Поэтому я должен…

– Да о чём ты? Ведь этот Точильщик у тебя ходики, – да что там ходики, – он бы весь твой домик съел! Поделом этому Точильщику! – перебил меня Парацельс.

Я пожал плечами.

– Ну, это так… Ведь Точильщик не виноват, что он точильщик. Но это, конечно, не главное… А потом, я должен привести в порядок свои записи. Вдруг кто-то найдёт их и захочет прочесть? Я не могу их так оставить. Я обязательно должен привести их в порядок.

Я замолчал. Но мысленно продолжил: “И потом, мне очень хочется узнать, что же это была за Птица, которая села мне на руку. Может, она прилетит ко мне ещё раз, и тогда я узнаю…” Пока я договаривал так про себя, Парацельс не сводил с меня глаз. Я же смотрел на Парацельса. Наконец, Парацельс всё понял и смирился. Он слез с Пегаса, подошёл и молча протянул мне руку. Мы обнялись. За Парацельсом подошла Ласка. Она улыбнулась и чмокнула меня в щёку. Я смутился. Мне тоже захотелось поцеловать её в щёку, но я как-то не осмелился.

Подошёл Пегас. Ткнулся губами мне в руки. Я пошарил в кармане, надеясь найти кусочек сахара или леденец, но не нашёл ничего.

..И вот Пегас взвился в воздух, унося на себе Ласку и Парацельса. “До свиданья, Чи-и-ча!” – донеслось до меня с неба прощание, и мои друзья скрылись в облаке. Ютька что-то запищала, потянула было меня вслед за моими друзьями, но я покачал головой, улыбнулся, – и она успокоилась.

………………..........................................................................

..................................................................................................

..................................................................................................

Я шёл домой, держа Ютьку за лучик. Мы шли молча. Проходя мимо Скрипучей Сосны, я спросил:

– Ютя, ну как тебя угораздило в трубу-то залететь?

Но Ютька ничего не ответила.

Мы шли к дому.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

На этом найденная мною “Книжка Дня и Ночи”, 39-я по счёту, начатая в 19 часов 03 минуты ровно, 17-го числа месяца листопадника, на 187-м году со дня рождения Филимона Чичи, – Ночничка, Звёздного Смотрителя, обрывается.

Я не раз думал и думаю о том, что же стало с Чичей. Я очень надеюсь, что он тоже улетел на Эзипу, к своим друзьям. Наверняка перед отъездом Чича сделал то, что считал нужным сделать: навестил Точильщика, привёл в порядок записи; наверное, ему удалось встретиться вновь с таинственной Птицей и разгадать-таки её тайну… Если он улетел на Эзипу, то, наверное, забрал с собой Ходики, вырезанные из ветви Кислой Яблони. (Ведь даже если умеешь “летать без стрелок”, часы всё равно пригодятся, – хотя бы после полёта; хотя бы для того, чтобы знать время, когда просыпаешься.)

Конечно жаль, что из всех записей сохранилась – и то с пробелами – единственная Книжка Дня и Ночи, – но кто знает, может, не останься Ночничок приводить в порядок свои записи, – и не читали бы мы эту книжку… По крайней мере, именно так мне хочется думать.

В заключение остаётся добавить, что найденные мною карманные часы так и хранятся у меня дома на полке. Часы я почистил, – и медь сменила свой зелёный цвет на жёлто-красный, – и починил: вставил в часы стрелки – часовую, минутную и секундную – и покрыл циферблат стеклом. Часы я завожу регулярно, – раз в два дня, по утрам (как раз на столько хватает завода). Иногда я достаю часы с полки и прижимаю к уху: мне радостно слушать, как движутся их колёсики. Я слушаю тиканье, представляю себе Филимона Чичу и думаю: “Наверное, прав был Филимон, стрелки на часах – это мы сами. Есть мы – есть и стрелки, даже если обычных стрелок нет. А нет нас, – тут уж никакие стрелки не помогут…”

И последнее: Клён Наблюдений жив и поныне, а об этом я знаю точно, ведь я не забываю его навещать, – чему доказательством собранная мною целая коллекция его жёлто-красных резных листьев, которые так любил рисовать Ночничок.

К списку прозы
К главной странице