Творчество - это, прежде всего, продолжение процессов познания и общения в глубинах "Я". Из калейдоскопического многообразия чувств, мыслей, эмоций, впечатлений - всего того, что в актах познания и общения стало частью внутреннего мира, человек сам конструирует нечто новое и познает свои конструкции, то есть, создает новые "локальные Я". В основе творчества - процесс актуализации "глубинного Я" за пределами тварного мира.
В отличие от познания и общения, "собеседники" и "объекты" в процессе творчества уже совпадают с творцом, принадлежат к единству личности. Творец сам формирует границы творческого образа, сосредотачивая или рассеивая внимание. Творец живет в образе, принадлежит ему и имеет власть над ним, способен не только наблюдать за происходящими в сознании процессами, но и активно вмешиваться в них. Творческий образ подобен другим "локальным Я" - тем, которые возникают в процессах познания или общения, но отражает одновременно множество граней внутреннего мира, то есть - более интимен, более близок и дорог творцу. С другой стороны, он, как и все "локальные Я", не является чем-то незыблемым - может исчезнуть в глубинах бессознательного или измениться под воздействием новых знаний, впечатлений, эмоций, чувств... Чтобы сохранить образ, творец стремится соединить его с тварным символом.
Создание тварного символа - второй этап творческого процесса. Творец "исследует" тварные объекты в актах эмпатического единства, мысленно "примеряет" их к созданному в сознании образу, экспериментирует с формами, содержанием, последовательностями чередования... Создаваемый символ, соединившись с образом, не должен разрушать целостность, чистоту, яркость последнего.
Тех, кому посчастливилось этого достичь, мы называем гениями.
Однако, гениев в истории человечества единицы. Далеко не каждому из смертных удается сформировать устойчивый творческий образ в глубинах "Я" и оставаться с ним в единстве в течение всего процесса создания символа. Художника, создающего нетленный шедевр, может во время работы преследовать мысль о долгах за аренду мастерской, мучить жажда, голод или боль в уставших от долгого стояния ногах. Даже спланировавшая на полотно муха может стать причиной утери единства с образом. Если художник, почувствовав, что вдохновение уходит, не отложит кисть в сторону, то неминуемо привнесет на ее кончике в свой шедевр и досаду по поводу смазавшей краску мухи, и боль неудовлетворенных инстинктов, и все свои страхи, надежды, сомнения.
Чтобы быть гением, надо быть чуточку "сумасшедшим" - полностью, "без остатка" поглощенным в образ и в процесс его выражения через символы (формулы, эскизы, фразы...), не замечать быта, не замечать уставших ног, голода, жажды... Подобно Архимеду чертить на песке геометрические фигуры, не обращая внимания на приближающихся врагов. Подобно Эйнштейну настолько углубленно размышлять об устройстве вселенной, что, заблудившись в родном городе, не вспомнить ни название улицы, на которой расположен твой дом, ни номер домашнего телефона. Для гения, когда он творит, не должно существовать ничего тварного. Гений - это самый беспомощный человек. Роскошь быть гением редко кому по плечу. Единство творческого образа с его символическим воплощением - это чудо, событие, которого по всем законам здравого смысла просто не может быть.
Поэтому в реальной жизни символы несут людям не только божественные творческие образы, но и похоть, агрессивность, ненависть, разделение - все то, чем было переполнено сознание творца в момент создание символа. Что поделаешь: каков "композитор" - такова и "музыка". Человек создает образы подстать своей душе.
Вместе с тем, каждый "композитор" желает, чтобы его "музыка" была услышаннапримеч.12. Отсюда понятно стремление творцов не просто соединить образы с символами, но сделать сами символы по возможности более "яркими", привлекающими внимание потенциальных "слушателей".
Иногда "яркость" становится самоцелью, и в символе помимо желания автора "огорошить почтенную публику" никаких других образов не содержится.
Соединения тварных символов с образами, рожденными тварными желаниями, бессознательными импульсами, возбужденными инстинктами органичны по своей природе, так как имеют общий источник - тварный мир. Они не требуют творческих усилий. Мир полон ими - такова жизнь.
Но разумеется, более всего пространство нашего бытия переполнено "шедеврами с мухами" - символами, в которых образы, имеющие тварное начало, переплетены с образами восходящими к единству творческого мира.
Схематически процесс творчества можно представить в следующем порядке:
- Создание "локальных Я" в процессах познания и общения.
- Создание творческого образа в глубинах "Я".
- Поиск символа.
- Соединение символа с образом.
Творчество в "микроскопических дозах" присутствуют в основах любых проявлений психики. Мимика, жесты, выражение глаз, слова - это все маленькие символы, которые создаются человеком во взаимодействиях с внешним миром. Заключенные в них образы дополняют друг друга, иногда вступают в противоречия... Соединясь вместе они становятся более объемными, более информативными. В качестве символов можно рассматривать любые проявления жизнедеятельности человека, любые его поступки. Научиться отделять в открывающихся за символами образах "пшеницу" от "плевел", тварное от творческого - значит, научиться различать ориентиры на путях к самореализации. Поэтому следующую главу мы начнем с того, что обозначим некоторые выявленные нами по ходу настоящего исследования особенности тварного и творческих миров.
Примечания.
12. Единственное условие
для желающего "услышать музыку" - умение различать за тварными символами запечатленные в них образы. "Страсти по Матфею" Баха в тварной ипостаси - это набор акустических колебаний, различающихся по частоте вибраций, длине волны и громкости звучания. У людей с неразвитым музыкальным слухом они ничего кроме скуки и дрожания барабанных перепонок не вызывают. Символ (акустические колебания) воспринимается вполне отчетливо, но образа не возникает. Для любителя органной музыки, напротив - символ существует лишь доли секунды. Затем он исчезает, и во тьме зала консерватории возникают - дорога на Голгофу, духота приближающейся грозы, боль, скорбь, щемящее чувство тоски, возвышенная надежда.
Тот, кто воспринимает только символ, никогда не поймет того, для кого в символе оживают образы. Потому что образы оживают в глубинах "Я" по законам не тварного, а творческого мира. Невозможно проникнуть в их глубины, исследуя построение фраз, чередование звуков, наклоны резца или ширину мазков кисти. Тот, кто утверждает, что Бог не мог сотворить мир за семь дней, прав. Но он прав в своей тварной плоскости. Еще более прав тот, кто видит не строки, а запечатленный в них образ - откровение о лежащем в основе мироздания творческом начале, восхищение его мощью, разумом, силой Божественной любви, неприменимость самого понятия времени по отношению к тому, кто творит время.
Чтобы образ ожил, надо уметь погрузиться в него, стать им. Умение не дается без труда. Чтобы увидеть красоту долины, надо достичь вершин. Чтобы услышать голос пророка, надо очистить сердце. Но как этого добиться, если в сознание вторгаются мысли о предстоящем уик-энде, запах нафталина от соседки слева, урчание в животе... А следом еще более значимые - о не прополотом огороде, мизерной зарплате, стареньких туфлях дочери, необходимости возвращаться домой по грязной неосвещенной улице... Какие там - Бах, Гендель, Берлиоз! Дайте вначале поесть, переловите хулиганов, обеспечьте нормальной зарплатой, человеческим жильем, наконец!
На первый взгляд кажется, что наслаждаться прекрасным, погружаться в гармонию возвышенных чувств - роскошь, доступная лишь сытым, свободным от неудовлетворенных инстинктов счастливчикам. Но как тогда могли совмещаться стихи Есенина, Блока, Северянина, Волошина, Гиппиус, Мережковского - и разруха, хаос, грохот пушек гражданской войны? А как быть с переполненными залами на филармонических концертах в блокадном Ленинграде? Как объяснить феномен Грушинского фестиваля: почему тысячи людей приезжают со всех уголков России, ночуют в палатках, питаются супами из концентратов, терпят массу житейских неудобств ради того, чтобы услышать "в живую" любимых бардов, погрузиться в атмосферу праздника и петь, петь, петь... Петь всем вместе песни Окуджавы, Высоцкого, Визбора...
Да, жизнь человека - ниспадение от вечности, соединение с временным, тварным. Но одновременно - это и устремленность к истине, свободе, красоте... Человек ниспадает в пространственно-временной плен мира тварного, но нить, связывающая его с вечностью творческого мира, не обрывается. Голод, холод, лишения активизируют инстинкты, но "глубинное Я", творческое начало, по природе своей не может быть несвободным. "Свобода - это обязанность человека перед Богом, а не право" (Н. Бердяев). Поэтому в экстремальных ситуациях, во времена войн, революций, репрессий в качестве защитной реакции на рост напряженности в тварном мира возрастает и творческий потенциал личности - личность не хочет погибать! Все доходит до своих пределов. Возрастают угрозы как физическому, так и духовному существованию человека. Мир поляризуется. На одном полюсе - доносы, клевета, мародерство, предательства, убийства. На другом - Седьмой концерт Рахманинова в холодном зале филармонии; пайка хлеба, отданная осиротевшим соседским детям; поэзия Ахматовой, Пастернака; уходящие в бессмертие солдаты Отечественной войны. Смерть организма и смерть личности идут порознь. Грань между тварным и творческим мирами высокая, но тонкая. Всеохватывающее чувство голода - мощнейшая преграда для актуализации "локальных Я", не связанных с поиском пищи. Человек живет погруженный в свой голод. "Выжить!" - вот главная задача. Но глаза ребенка, неотрывно следящие за тем, как "голодный дядя" подносит ко рту вожделенную корочку хлеба, могут в одно мгновение разрушить эту казавшуюся несокрушимой преграду, и более мощное "локальное Я" - боль, детская беспомощность и незащищенность - заставит "голодного дядю" перешагнуть через тварные инстинкты. Высоко актуализированное "глубинное Я" даже в экстремальной, таящей смертельную опасность для жизни человека ситуации выбирает свободу и единство творческого мира. Как бы громко инстинкты не взывали о своей неудовлетворенности, человек решает сам - убить в себе личность и продолжить физическое существование, превратившись в раба инстинктов, или умереть физически, но не умереть как личность.
"Сытость", "комфорт" делают грань между тварным и творческим началами более плоской, снижают потенциал напряжения между "Я" и внешним миром. Человеку нет нужды беспокоиться о том, как выжить сегодня или завтра, обрекать себя на материальные лишения ради того, чтобы иметь возможность насладиться прекрасной музыкой, шедеврами живописи или накормить голодного ребенка. Теоретически возможно, что "сытый" человек пожелает использовать ставшее вдруг свободным от материальных забот время на постижение прекрасного, на поиски истины. Почему бы и нет? Если он будет упорствовать в этом, его чувства и мысли приобретут утонченность, необходимую для достижения полного единства в актах эмпатического познания и в процессах общения. В этом случае, восприятие эмоций, чувств, мыслей других людей (соседей, друзей, знакомых, старика в булочной, дежурной на станции метро, бездомных из телерепортажа...) станет для него основой для творческого изменения внутреннего мира и соответствующих изменений в мире внешнем. Глаза голодного ребенка, униженность забытого государством пенсионера, беспомощность и боль брошенного бедными родственниками инвалида станут глазами, болью, униженностью "сытого. Слова Христ"а: "Все, что имеешь, продай и раздай нищим" (Евангелие по Марку 10.21) реально прозвучат в глубинах его сердца.
Однако, скорее всего, сей совет смутит "нашего героя" не меньше, чем он смутил того богатого иудея, к которому впервые были обращены эти слова. Угроза тварному благополучию, комфортности жизни всегда воспринимается на подсознательном уровне как угроза жизнедеятельности организма в целом, как угроза жизни. Порыв души к столь мощному творческому акту вызовет встречный не менее мощный порыв к самозащите тварного начала. Чтобы уменьшить душевный дискомфорт, "герой", возможно, снизойдет до мелких благотворительных акций, начнет раздавать неимущим поношенное белье, стоптанные ботинки... Но полностью восстановить утерянное равновесие внутреннего мира возможно лишь снова огрубив сердце, отгородившись от чужой боли и неустроенности искусственным возбуждением тварных потребностей. Реально это будет означать предпочтение рабства - свободе, лжи - истине, безобразного - прекрасному, символов тварного мира - творческим. Последние модны, престижны... Погрузиться в их обволакивающий сознание мир, позволить им завладеть сознанием - что может быть проще! Пространство человеческого бытия переполнено музыкой, фильмами, живописью, романами, анекдотами, рекламными роликами, возбуждающими азарт, страсть, инстинкты; разжигающими желания есть, пить, кусать, бить, насиловать, ломать, убивать; предоставляющих возможность почувствовать себя вампиром, проституткой, агентом с лицензией на убийства... Что из того, что эмоции, чувства, мысли, поступки теряют связь с творческим началом, начинают целиком определяться внешними обстоятельствами и неконтролируемыми сознанием рефлексами, инстинктивными импульсами. Зато исчезает чувство ответственности. Нет больше стыда, нет вины... Что из того, что общение с людьми снова превращается в обмен поверхностными фразами. Зато чужая боль, тревога, неустроенность больше не сожмут сердце, не помешают наслаждаться комфортной сытой жизнью. Что из того, что дороги к истине и прекрасному более не существует. Ее место заменяют "вещи" менее хлопотные, более доступные: алкоголь, секс, черепаховый суп, устрицы с холодным пивом, ароматизированные ванны... Сытый поэт не поет. Но зато он сытый...
Воистину, "удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царство Божие" (Евангелие по Марку 10. 25).
12. Единственное условие
для желающего "услышать музыку" - умение различать за тварными символами запечатленные в них образы. "Страсти по Матфею" Баха в тварной ипостаси - это набор акустических колебаний, различающихся по частоте вибраций, длине волны и громкости звучания. У людей с неразвитым музыкальным слухом они ничего кроме скуки и дрожания барабанных перепонок не вызывают. Символ (акустические колебания) воспринимается вполне отчетливо, но образа не возникает. Для любителя органной музыки, напротив - символ существует лишь доли секунды. Затем он исчезает, и во тьме зала консерватории возникают - дорога на Голгофу, духота приближающейся грозы, боль, скорбь, щемящее чувство тоски, возвышенная надежда.
Вернуться к содержанию
Продолжить чтение
