 EST |
RUS  |
ENG 
|
последнее обновление: 27 декабря 2003 г. |
| СТАТЬИ |
[главная] [CV] [статьи] [другие работы] [фотографии] [ссылки] |
|
Описание "смерти жены" в поэзии Тютчева.
Общие замечания. В докторской диссертации ""Лирический фрагмент" Тютчева: жанр и контекст" Р.Г.Лейбов пишет: "тексты, порождаемые <Тютчевым> в сходных ситуациях (а Тютчев, несомненно, и всемирную историю, и свою биографию переживает как ряд повторений), с одной стороны, соотносимы друг с другом, с другой - тесно впаяны в биографический контекст, связаны с чужими текстами (литературными и нелитературными). Отсюда частые самоповторы на разных уровнях." [Лейбов: 50] Исследователь отмечает важную особенность тютчевской лирики: наличие некоторого алгоритма, своеобразным образом организующего взаимодействие текстов Тютчева между собой, с текстами других авторов, а также с другого рода контекстами. Кажется небезынтересным проследить процесс образования этих связей на одном конкретном примере. Тютчевские стихотворения. В 4-й книжке "Современника" (1836) было напечатано стихотворение "Вечер мглистый и ненастный…" (далее - ВМН): Вечер мглистый и ненастный…
Ю.М.Лотман в "Анализе поэтического текста", разбирая стихотворение "Накануне годовщины 4 августа 1864 г." мимоходом указывает на соотнесенность ВМН с другим, намного более поздним, тютчевским стихотворением «Впросонках слышу я - и не могу…» (далее - ВСЯ): Впросонках слышу я - и не могу -
Лотамновское соположение этих стихотворений несомненно подразумевает известный тезис Л.В.Пумпянского о том, что "замечательной чертой в поэзии Тютчева является обилие повторений, дублетов. <...> каждая тема повторена несколько раз, с сохранением всех главных её отличительных особенностей; в некоторых случаях тема, положительно, дублируется." [Пумпянский: 9] Таким образом, у нас имееся минимальное "гнездо" написанных в разное время тютчевских стихотворений, связаных между собой описанием сходной ситуации, характеризующейся известным суворовским определением "небывалое бывает"2. Попробуем проследить некоторые, важные на наш взгляд, связи этого "дублета" с разного рода контекстами. Державинский контекст. Укажем на внешние интертекстуальныe связи ВМН и ВСЯ.
Я на холме спал высоком,
Если по моей кончине,
Очевидно, что ВМН пересекается с державинским стихотворением в мотивном (вечер, птицы, яркое аудальное впечатление), в метрическом (Х4), и в ритмико-интонационном аспекте. На основании тех же мотивов отметим несомненно более слабую, но тем не менее возможную, связь державинского текста с ВСЯ, дополненную в данном случае важным для Тютвева мотив сна/смерти. При этом обратим внимание, что во втором тютчевском стихотворении появляется отличная от упоминавшихся и в ВМН (жаворонок), и у Державина (соловей) птиц - ласточка. Очевидно и не требует отдельных доказательств, что упоминание "ласточки" в свете указанного нами выше возможного державинского подтекста ВСЯ, а также в контексте мотивного сочетания сон/смерть, становится очевидно маркированным. Мы, конечно же, имеем в виду хрестоматийную державинскую "Ласточку" и особенно её финальные строчки: Душа моя! гостя ты мира:
Таким образом, мы полагаем, что в общем подтексте 2-х тютчевских стихотворений лежат державинские тексты. Попробуем объяснить этот факт и укрепить, по возможности, обоснованность наших предположений о подобных интертекстуальных связях. Для ясности сформулируем нашу задачу в виде вопроса: почему именно эти тютчевские стихотворения имеют именно эти державинские подтексты? Биографический контекст. Рассмотрим некоторые аспекты тютчевской биографии.
Смерть первой жены. Как мы отметили, первая жена Тютчева, Элеонора Федоровна, умерла 9 сентября 1838 года. Начиная с 1835 года, у Тютчева был роман с Эрнестиной Федоровной. Такое положение естественным образом являлось причиной сложных чувств самого Тютчева, а также для его, знавшей об всем, жены. Именно по этой причине в мае 1836 года, когда, по свидетельству Пигарева, роман Тютчева получил некоторую огласку, Элеонора Федоровна пыталась покончить с собой, нанеся себе несколько ран в грудь кинжалом от маскарадного костюма. В письме И.С.Гагарину от 2 мая 1836 года Тютчев, полностью отрицая какие бы то ни было психологические мотивы поступка жены и подробно описав случившееся, следующим образом комментирует происшествие: "Такова истинная правда об этом происшествии: причина его чисто физическая. Это прилив к голове. Вы ни минуты не будете в этом сомневаться, зная её и общее положение вещей. И я жду от вас, любезный Гагарин, что если кто-нибудь в вашем присутствии вздумает представлять дело в более романическом, может быть, но совсем ложном освещении, вы во всеуслышание опровергнете нелепые толки. Роман уже до такой степени опошлился, что, даже в смысле придания занимательности, все благомыслящие умы должны предпочитать физиологические явления романтическому приключению…" [Тютчев: 115-116]3 Для нас важно отметить, что мотив любви/смерти, и самого Тютчева (потенциально), и, особо отметим, - его жены (реальная попытка самоубийства) навязчиво появляется при описании семейной ситуации Тютчева середины 1830-х годов, т.е. времени написания ВМН. Известно, что каноном описания смерти жены в русской литературе является именно державинская "Ласточка" (написанная Державиным в связи со смертью в 1793 г. его первой жены Е.Я.Бастидон). Видимо, именно этим отчасти объясняются указанные нами выше державинские аллюзии в ВМН. Для подтверждения такой - "любовной" - интерпретации этого стихотворения, важно, что предположительно в том же - 1835 - году Тютчевым также было написано стихотворение "Сижу задумчив и один…" (далее - СЗО). Сихотворение не было обойдено вниманием исследователей. Державинские подтексты в нем уже давно выявлены.4 Но нам важнее отметить в СЗО найденные Р.Г.Лейбовым подтексты из поэзии Жуковского, связанные с "темой утраты" [Лейбов: 90]. На наш взгляд, тютчевские вопросы: "Былое - было ли когда?/ Что ныне - будет ли всегда?.." надо соотносить не только с оптимистическим и лексически сходным утверждением Жуковского ("Былое сбудется опять"), но и с намного более близким интонационно риторическим вопросом в заключительной строчке державинской "Ласточки" - "Увижу ль тебя я, Пленира?". Тезис об актуальности "Ласточки" и, соответственно, вслед за ней всей любовной проблематики, описанной нами выше в связи с ВМН, для СЗО на первый взгляд может показаться неубедительным и натянутым. СЗО - типичное тютчевское "философское" стихотворение, актуальность державинских "философских" подтекстов в нём многократно отмечена и не вызывает никаких сомнений. Возможно, и не стоит пытаться увидеть в нем что-то другое. Тем не менее приведем некоторое свидетельство, убедительно доказывающее наше предположение. К.Пигарев в книге "Тютчев и его время" сообщает: "Однажды, уже после возвращения в Россию, оставшись вдвоем со старшей восемнадцатилетней дочерью Анной <А.Ф.Тютчева - 1829-1889. Соответственно 18 лет ей было в 1847 году. Т.е. описанный ниже разговор происходил примерно через 12 лет после написания "Сижу задумчив и один…". - M.A.> в Красной гостиной своей петербургской квартиры, Тютчев предался воспоминаниям о своем первом супружестве. На следующий день А.Ф.Тютчева постаралась дословно воспроизвести в дневнике рассказ отца. Запись эта по своему содержанию представляет исключительный интерес, и, кроме того, как бы доносит до нас живой голос поэта: "Вчера вечером я осталась одна с отцом: он сидел в большом кресле возле камина, я - на маленькой скамеечке у его ног; он казался грустным и подавленным. Никто из нас не говорил: я боялась нарушить его думы. Отец первым прервал молчание: "Итак , - сказал он мне, - одно поколение следует за другим, не зная друг друга: ты не знала своего деда, как и я не знал моего. Ты и меня не знаешь, так как не знала меня молодым. Теперь два мира разделяют нас. Тот, в котором живешь ты, не принадлежит мне. Нас разделяет такая же резкая граница, какая существует между зимой и летом . А ведь и я был молод! Если бы ты видела меня за 15 месяцев до твоего рождения…Мы совершили тогда путешествие в Тироль - твоя мать, Клотильда, мой брат и я. Как все было молодо тогда, и свежо и прекрасно! А теперь это лишь сон. И она также, она, которая была для меня жизнью, - больше, чем сон: исчезнувшая тень… А я считал её настолько необходимой для моего существования, что жить без неё мне казалось невозможным, всё равно как жить без головы на плечах. Ах, как это было давно; верно тому уже тысяча лет! Придет день, Анна, когда ты вспомнишь о своей юности и вспомнишь, быть может, то, что я говорю тебе сейчас . Ты подумаешь: это было в Красной комнате возле камина…"5 [Пигарев: 103].
Таким образом, в 1835 году, переживая сложную ситуацию в личной жизни, в силу сложившихся обстоятельств, Тютчев в стихах осмыслял всё происходившее, через предыдущую поэтическую традицию, через некоторый комплекс идей, связанных с поэзией не только Жуковского, но и Державина. Е.А.Денисьева. Промежутком между серединой 1851 и началом 1854 года - время знакомства Тютчева с Денисьевой - датируется сихотворение Тютчева "Последняя любовь" (делее - ПЛ). Его неправильный размер не раз становился объектом пристального анализа исследователей [Лотман; Новинская, Руднев]. Выводы, к котором пришли ученые, таковы: в русской традиции в области метрики Тютчев является ярким новатором; образцом для подражания ему скорее всего служила немецкая поэзия, принцип метрической оргинизации которой он переносил на русский материал. С другой стороны, С.Н.Бройтман придерживается на этот вопрос прямо противоположного взгляда: "То, что представляется нам в поэзии Тютчева новацией, предвосхощающей опыты поэзии ХХ века, зачастую оказывается проявлением архаизирующих тенденций творчества поэта. <…> Квалифицировать ритм дольниковых стихов у Тютчева как досиллаботонический дает основание и то, что с подобной организацией в дотютчевской поэзии мы встречаемся именно в "архаической" традиции - у Тредиаковского и особенно Державина, связь с которым зафиксирована и в стиле нашего поэта. И у Державина те стихотворения, которые на наш нынешний слух отклоняются от силлабо-тонического звучания и приближаются к тоническому, на самом деле воспроизводят досиллабо-тоническое начало и строятся, как потом у Тютчева, на принципе ритмико-интонационного параллелизма полустиший." [Бройтман: 54-56]6 Можно предположить, что под "стихотворениями Державина" исследователь имеет в виду в том числе и державинскую "Ласточку." Заключение. Попробуем выстроить наши рассуждения в относительно четкую логическую цепочку. Мы показали связанность между собой 2-х тютчевских стихотворений ВМН (1835) и ВСЯ (1871). Указали на общий для них обоих державинские подтексты: СВС и Лст. В первом случае (ВМН) попытались объяснить наличие этого подтекста биографическими обстоятельствами (сюжет с первой женой), косвенно подтвердив свое предположение анализом СЗО. Далее, указали на актуаьность того же державинского подтекста (Лст) для ПЛ. Мы сделаем из этого следующие выводы:
Методологические замечания. В заключение отметим, неточности и несостыковки, несомненно бросающиеся в глаза в нашей работе: 1) если ситуацию с 1835 годом и написанными в тот период стихотворениями можно считать примерно понятной, то вопрос о том, отчего вдруг появляется ласточка в ВСЯ, стихотворении 1871 года, можно объяснить с трудом. 2) если ритмические аллюзии на Лст действительно содержаться в ПЛ, то совершенно непонятно какую роль (кроме провиденциальной) они играют в стихотворении, описывающем не смерть Денисьевой, а начало их знакомства. Тут мы сталкиваемся с довольно существенной методологической проблемой интертекстуальных штудий: что считать цитатой (аллюзией, реминисценцией), а что нет. Применительно конкретно к этому случаю это означает: отсылает ли образ ласточки и его метрические эквиваленты в интересующих нас тютчевских стихотворении к Державину или являются "просто ласточкой". Решая ее для себя в процессе работы мы пришли к выводу, что совсем не склонны любую ласточку в тютчевских текстах, а также в текстах вобще (к примеру у Фета, Майкова, Мандельшама, Ходасевича, Беркгольц, Окуджавы и др.) прямо соотносить с Державиным, каноном писания смерти жены и всем кругом проблематики, очерченной нами выше. Но не склонны мы и совсем списывать со счетов эту своеобразную "предысторию" слова при анализе каждого конкретного упоребления лексемы. Иными словами, в нашем работе мы пытались проследить генезис некоторого довольно произвольно выбранного нами образа в тютчевской поэзии. Мы в полной мере осознаем, что, с одной стороны, приведенные нами подтексты - не все, которые можно было бы найти, изучая историю лексемы ласточка в русской поэзии. Т.е. наше описание неполно. С другой стороны, оно избыточно, т.к. очевидным образом не для всех рассмотренных нами тютчевских текстов державинские подтексты будут актуальны в полной мере. Для некоторого методологического обоснования проделанной нами работы приведем цитату из послесловия Г.А.Левинтона и Р.Д.Тименчика к книге К.Ф.Тарановского: " <…> в перспективе, как развитие идеи К.Ф., можно представить себе направление, переходящее от анализа конкретного текста к истории слов в языке литературы (это было бы последовательно соссюровское понимание литературной диахронии, подобное тому, к которому призывали Тынянов и Якобсон)." [Левинтон; Тименчик: 410] В тоже время в качестве своего рода "методологического контраргумента" своих разысканий не можем не привести ироническое замечание М.Л.Гаспарова: "АКТУАЛИЗАЦИЯ второстепенных значений слова, по Тынянову: это всё равно, что читать книгу, при каждом слове вспоминая весь набор его значений из толкового словаря. Приблизительно так работают искатели подтекстов. А ещё более современные вместо толкового словаря смотрят в "Мифы народов мира"". [Гаспаров: 9]. ПРИМЕЧАНИЯ. 1 Здесь и далее мы не приводим полностью тексты стихотврений по причине ограниченности объема статьи.Назад 2 Заметим, что дублетностью этих стихотворений дело в данном случае не ограничивается. Оба они, на наш взгляд, связаны с третьим тютчевским текстом 1872 года "Как бестолковы числа эти...", реализующим другой вид несоответствия - "сезонного":
3 Отметим, что немного позже, весной 1837 года Элеонора Федоровна пишет Е.Л.Тютчевой: "Если бы вы могли его <Тютчева - М.А.> видеть таким, каким он уже год, удрученным, безнадежным, больным, затрудненным тысячью тягостных и неприятных отношений и какой-то нравственной подавленностью, и не будучи в состоянии от этого отделаться, вы убедились бы, также как и я, что вывезти его отсюда волею или неволею - это спасти его жизнь. Что сказать вам ещё? Есть тысяча вещей, говорящихся с трудом и совсем не пишущихся…"Назад 4 "Державин - это была та монументальная форма философской лирики, от которой он отправляется. И это сказывается во многих неслучайных совпадениях. "Бессонница" , "Сижу, задумчив и один…" - полны чисто державинских образов. (Ср. "На смерть кн. Мещерского", "Река времен в своем стремленье…" и т.д.)." [Тынянов: 49]
5 На самом деле в начале текста должно быть не "Итак", а "И так". Логично, что начав разговаривать с дочерью, Тютчев не подводит некоторый итог ("итак"), что уже само по себе было бы странно делать в начале беседы, а просто в определенный момент начинает думать вслух. В пользу такого прочтения говорят также частые начала строк в "Сижу задумчив..." именно с союза "и". Таким образом, не "итак", а "…и так…".Назад 6 Искрене благодарим Т.Быстрову за предоставленную возможность ознакомления со статьей.Назад СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. Бройтман: Бройтман С.Н. Зритель и действующее лицо в драме существования. Диалог в лирике Тютчева // С.Н.Бройтман. Проблема диалога в русской лирике XIX века. Учебное пособие по спецкурсу. Махачкала. 1983. С.45-66.
|
|
[главная] [CV] [статьи] [другие работы] [фотографии] [ссылки] [Гостевая] |
© M.ART, 2003